Это не женщина (это ангел)

Дверь захлопнулась с щелчком, и шаги Сэма, отдаляясь, растворились в уличном шуме. Он ушел за едой, или за книгами, или просто дать брату передышку — Дин не вникал. Самое главное, то, что он запомнил, это то, что Сэм обещал вернуться через час-два. Для Дина это значило все время мира. Опираясь ладонями о раковину, Дин закрыл глаза. Умывайся-не умывайся холодной водой, хоть под ледяной душ залезь, лучше не станет. В висках стучало одно-единственное имя, и он не мог заставить себя замолчать. Он вообще так больше не мог. — Кастиэль, — выдохнул он. — Черт возьми, Кас, где ты? Воздух сгустился, задрожал; знакомый запах озона ударил в ноздри. Дин резко обернулся. Кастиэль стоял посреди комнаты, почему-то без ботинок, в носках на сером ковролине. Его пальто было помято, волосы всклокочены, а в синих глазах плескалась такая буря вины и надежды, что Дину самому поплохело. — Дин, — голос ангела звучал хрипло. – Я пытался явится тебе раньше, но меня задержали. Дин не слушал. Он выпрыгнул из ванной комнаты, схватившись рукой за косяк чтобы не упасть. Его отчего-то повело: то ли от голода, то ли от недосыпа, то ли от ощущения нереальности происходящего. Он схватился за своего ангела, чтобы не упасть к его ногам по-настоящему, носом в ковролин, и Кастиэль бережно подхватил его под локти. — Отчего ты шатаешься? — Кастиэль смотрел на него пытливо и как будто немного напуганно. — Ты нездоров? Дин притянул его к себе за отвороты тренча: грубо, почти жестоко, не оставляя места для сомнений и слов. Он умел быть нежным, но сейчас в нем осталось только базовое воспитание Джона Винчестера – укроти своих демонов. Убей своих любимых. — Заткнись, — прорычал Дин, встряхивая Кастиэля словно котенка. — Просто заткнись. Два месяца. Два месяца и от тебя не слова. Я спать, блядь, не мог. — Я… — начал Кастиэль, но от ощущения его дыхания на своих губах Дин потерял голову. Как он подпустил его так близко? Может быть, дело было в нем, в Дине Винчестере? Может быть, он просто был слабаком? Причинно-следственные связи, Небеса и вселенные — все развалилось вместе с обидами и обвинениями. Осталось непреодолимое влечение земного и небесного тел, да тоска, которая за эти долгие месяцы чуть не выжгла Дина изнутри. Они целовались. Неловко, некрасиво, бесконечно ездя ртом по рту, сталкиваясь губами и языками. Дышать было тяжело, воздуха не было, только углекислый след одного рта на другом. Сердце Дина колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот проломит ребра и выпрыгнет из груди, но с Каса бы сталось поймать его в ладони и поцеловать прямо в окровавленный желудочек. Они сползли вниз по стене, у которой Дин не помнил, как они оказались. Колени Дина превратились в желе, его пальцы запутались в отросших, нечесаных ангельских волосах, а ладонь Кастиэля все жгла небесным огнем его обнаженную спину: отчего-то рубашка на нем оказалось расстегнутой, и обе руки Каса обнаружились под ней. Их губы разомкнулись лишь ненадолго, Дин практически оттолкнул Кастиэля чтобы сипло втянуть воздух одновременно и носом, и ртом. Кастиэль не дал ему отдышаться, тут же снова прижался лбом ко лбу; его дыхание сбивчивое и горячее, оседало влагой на губах. — Полагаю, в таких случаях нужно извиняться особым способом, — пробормотал Кастиэль прерывисто. — Я видел это в одном фильме. Дин, пытаясь отдышаться, приподнял брови, но, кажется, послушалась его только одна. — В каком таком фильме? — хрипло выдохнул он, чувствуя, что ответ его не разочарует. Кастиэль отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его синие глаза были совершенно серьезными, даже чуть-чуть торжественными. — В фильме на платном канале. Кажется, он назывался «Пылающие стержни», — объяснил он очень подробно, как если бы рассказывал о документальной ленте по миграции птиц. – Ты помнишь, как мы включили его? Ты сразу же переключил, когда вернулся Сэм. Кажется, там было много советов о поддержании эмоциональной связи между смертными, в том числе о том, как правильно просить прощения. Дин фыркнул почти сразу, да так, что у него даже сопли из носа полетели; раскашлялся, поперхнувшись слюной, и засмеялся. Он смеялся и смеялся, и не мог остановиться, как будто напряжение всех этих месяцев выходило из него вместе с хохотом. Может быть, просто не стоило это все так раздувать? Он же знал, что для Каса течение времени – это тьфу, пшик, пятнадцать минут в очереди в то время, как для него могли пройти месяцы или годы. Но ему все равно было страшно. Страшно, что однажды Кас замешкается, задержится, а его земное время уже закончится. И они больше не встретятся. Не почувствуют друг друга. Не будут лежать, прижавшись друг к другу, под одеялом. Не поцелуются на заправке, крепко и сладко, украдкой, и плевать, что дальнобои видят; главное, чтобы не увидел Сэм. — Господи, Кас… — вздохнул Дин, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ну ты даешь. Но смех застрял у него в горле, когда он почувствовал, как пальцы Кастиэля, уверенные и торопливые, возятся с пряжкой его ремня. Раз щелчок, и два щелчок. Молния пошла вниз мягко, беззвучно. — Я хочу попробовать этот метод, — сообщил Кастиэль с лишенной всякого стыда решимостью, с которой он, вероятно, брался за низвержение небесных иерархий. Дин попытался пошутить, но подавился собственными словами, когда Кастиэль приспустил его джинсы и прильнул к нему ртом сквозь ткань боксеров. Его губы были горячими, движения — неумелыми, но абсолютно точными. Как в фильме. Как по инструкции. Как у существа, которое мало занималось сексом, но старательно училось доставлять удовольствие. — Кас… — всхлипнул Дин, чувствуя себя девчонкой, которой в школьном туалете отлизывает куортербэк. Мир стал таким маленьким, схлопнувшись до той части его тела, налитой, подрагивающей, к которой так пылко прильнули губы его ангела. Каким-то чудом Дину удалось поднять Кастиэля с колен и перетащить его на кровать. Он уже не мог сдерживать себя. Он взмолился, чувствуя, как у него горят уши от стыда, от собственной слабости, от восторга перед собственным падением: — Кас, пожалуйста… Трахни меня. Просто… сделай это. Сейчас же. Клянусь, я кончу себе в штаны, если ты немедленно меня не трахнешь. Кастиэль замер над ним; его прекрасные, лучистые глаза, казалось, поглощали весь скудный свет в комнате, превращая его в сияние далеких галактик. Но вместо того, чтобы подчиниться, он покачал головой и медленно, с непоколебимым намерением, принялся стаскивать с Дина трусы. — Нет, — сказал Кас нежно, успокаивающе, словно уговаривая принять горькую пилюлю перед мороженым. — Сначала я хочу вкусить твоего трепета. Я хочу услышать, как ты изгибаешься под моим языком, возлюбленный мой. От этих слов, произнесенных с ангельской безжалостностью, Дина бросило в жар. Он беспомощно смотрел, как Кастиэль , подергивая плечами сбрасывает тренч вместе с пиджаком, стягивает разорванную на груди рубашку; стаскивает болтающиеся у Дина на щиколотках трусы и джинсы, полностью оголяя его и без того напряженное тело. Полупрозрачная капля уже выступила на кончике его члена, и Кас, глядя Дину в глаза – а глазищи у него были синие, влюбленные, и все же, абсолютно нечеловеческие, – медленно, как будто совершая таинство, слизнул ее. Дин уронил голову на кровать, вцепился пальцами в плед, часто-часто дыша ртом. Чувство влажного, пламенного рта, обхватившего его, было и блаженством, и пыткой. Он был полностью открыт, обнажен и уязвим перед этим существом, и он не просто не мог ничего поделать – он бы еще и на колени встал, если бы Кас попросил; ангелу бы даже не пришлось приказывать. Дин не просил этой пытки, он хотел сначала избавиться от первой лихорадки, но Кастиэль, как всегда, никого не слушал и всегда все делал по-своему. Чертов небесный аутист! Когда Дин уже был на грани, когда его поясница беспомощно прогнулась вверх, а бедра раздвинулись сами собой, готовясь к взрывной разрядке, Кас отпустил его. Дин простонал какие-то невнятные то ли проклятия, то ли ругательства, страдая от этого ужасного чувства утраты теплого рта вокруг его пульсирующего члена. Но Кастиэль уже перевернул его на живот с той невероятной силой, о которой Дин так часто забывал, и прижался к нему своим теплым, твердым телом. — Теперь, — сказал Кастиэль Дину в затылок; подумал, и аккуратно укусил его за ухо. Где он только это подсмотрел? Дин помнил, что однажды, когда они лежали, сплетая и расплетая пальцы, он сказал, что его это ужасно возбуждает, покусывания за уши, шею, плечи. Зря он тогда это сказал, подумал Дин, дрожа, и уперся лбом в жесткий матрас. Оказывается, когда так с ним делал Кастиэль, у него из головы испарялись все мысли разом. — Карман… Джинсы… — с трудом выговорил он. Да, думать он не мог, но инстинкт самосохранения не нуждался в долгих размышлениях; Дин был влюбленным идиотом, но никак не самоубийцей. Кастиэль замер в недоумении. Дин, не поворачиваясь, ткнул пальцем в сторону скомканной на полу одежды. — Смазка. В кармане. Последовала секунда тишины, затем — шуршание ткани. Дин приподнялся на локтях и обернулся. Кастиэль сидел на кровати на пятках с видом первопроходца, изучающего артефакт неизвестной цивилизации. В руке он держал в руке маленький, наполовину использованный тюбик. — Ты… носил это с собой? — спросил он с неподдельным любопытством. — Все время с последнего раза, — хрипло выдавил Дин, чувствуя, что вот-вот самовоспламенится от стыда, и останется от него только кучка пепла. Он носил тюбик с собой как талисман, как глупую надежду, как признание самому себе в том, чего он жаждет. Он снова уткнулся лицом в кровать, приподнял бедра, чувствуя себя дешевой шлюшкой – а Дина ничто так не возбуждало, как чувствовать себя дешевой шлюшкой; или как чувствовать себя шлюшкой для Кастиэля. Он услышал, как щелкнула крышечка, и снова почувствовал прикосновение пальцев Кастиэля — теперь прохладных и скользких — к его заднему проходу. Пальцы массировали, ласкали, подготавливали, и Дин поплыл. Когда почувствовал, как Кас пристраивается сзади, почувствовал его брюки, приспущенные до бедер – Кас как будто стеснялся полного обнажения, предпочитал оставлять на себе хоть какую-то одежду, – он уже был готов. Дин слабо, сладко, вздохнул, когда почувствовал его в себе. И точно в этот момент, когда вся его жизнь сошлась в единой точке этого жгучего, восхитительного соединения, скрипнула дверь. Они замерли. Дин дернулся, широко раскрыв глаза, и увидел над изголовьем кровати фигуру в дверном проеме. Сэм застыл на пороге, сжимая в руке бумажные пакеты из закусочной. Он стоял, прямой, как корабельная сосна, и смотрел на них — на Дина, пригвожденного к кровати, на Кастиэля за его спиной. – Так я, это, невовремя? Я тогда пойду, эм, погуляю. – сказал Сэм, тактично отворачиваясь. Он уже взялся за ручку двери, как Дин, паникуя, крикнул: – Нет! – Да, – согласился Кастиэль, подтягивая к себе Дина ближе.

***

Дверь в ванную была последней линией обороны от надвигающейся реальности. Дин стоял, уперевшись лбом в кафельную стену, и прикидывал, насколько его жизнь закончилась прямо сейчас. Из-за двери слышались приглушенные голоса. Голос Сэма — ровный, спокойный, слишком спокойный. И напряженный голос Кастиэля, который звучал так, как будто отвечал на вопросы. На очень много вопросов. Дин не различал слов, только интонации, и от этого становилось только хуже. Что они там могли обсуждать? Погоду? Апокалипсис? Технику секса? Дин запустил пальцы себе в волосы и глухо выругался. Храбрость, которой хватило на то, чтобы лицом к лицу встретиться с Люцифером и Михаилом, куда-то испарилась. Но чем дольше он тянул, тем страшнее становилось. Он глубоко вдохнул, выдохнул и, наконец, рывком распахнул дверь. Дверь с размаху ударилась о стену, отскочила и со скрипом поехала обратно к Дину. Дин толкнул ее локтем, возвращая к стене. Сэм и Кас мирно сидели за столиком у небольшой кухни. Кастиэль снова был одет в плащ, в который он заворачивался всякий раз, когда чувствовал себя неуверенно среди людей. Выражение глаз Сэма Дин сразу понять не смог, и от этого сразу же занервничал. — Ладно, Сэмми, — начал Дин, грубо и быстро, пока не передумал. — Да. Я… такой. Мне, в общем, нравятся не только девочки, но и… Да ты и сам все понял. Ты раньше не знал, но… — Что ты бисексуал? — перебил его Сэм, поставив свое пиво на стол. — Дин, я тебя умоляю. У тебя был краш на доктора Секси, ты пялишься на твинков в барах как на вишневые пирожки на витрине, и ты реально заводишься, когда мужики тебе на дороге не уступают и ты можешь с ними потягаться. Я просто ждал, пока ты сам это поймешь и признаешь. Дин замер с открытым ртом, чувствуя, что что-то где-то пошло не так. — Я… что? — выдавил он. — Мы только что обсуждали с Касом, что ты мало ешь и плохо спишь, когда он пропадает надолго. Поэтому вот, поешь чего-нибудь, — Сэм кивнул в сторону аккуратно разложенных на столике бумажных пакетов с картошкой и картонных коробок, от которых пахло мясом. — Он сказал, что ты, цитирую, «пребываешь в состоянии физиологического и психологического истощения, требующем пополнения ресурсов», и извинился за то, что заставил тебя так переживать. Он правда не очень хорошо отслеживает ход времени между Небесами и землей. Кастиэль в этот момент как раз поднес свою бутылку к губам и попытался отпить, но сделал это так, словно это был бокал полный амброзии — медленно, церемонно, действуя только кончиками губ. Он поймал на себе взгляд Дина и поставил бутылку на стол; капля пива скатилась по стеклу. — Твой брат весьма проницателен в вопросах человеческих отношений, — слегка смущенно отметил Кастиэль. Дин медленно подошел к столу и опустился на свободный стул. Не так он себе это представлял. Но ему правда стало легче. Может быть, так легко, как еще ни разу не было в жизни. — Ладно, — хрипло сказал он, протягивая руку к ближайшему бургеру. — А картошка еще теплая?