Ночь в машине

Эндрю обхватывает шею Нила крепче, чувствуя под руками сильный пульс. В ночной темноте, с цветом, которым скользила его машина, не было никого, кроме них двоих; оглушающая тишина, которая когда-то давно ассоциировалась лишь с запахом крови и служила бездонным следствием болезненных воспоминаний, теперь пахла бензином, прохладным воздухом и им. Его руки скользят по обтянутым джинсам бедер Эндрю, гладя от коленей до самых тазовых костей. Он так смотрит, хочет видеть больше. Как будто Эндрю, сейчас сидящий на его коленях, был лишь оболочкой, скрывающей за собой нечто большее — и лишь одному Эндрю с его же дозволениями было известно, что на самом деле Нил никакой формы не видит вообще. Он смотрит на него и видит, что Эндрю не позволяет никого увидеть. Он позволяет увидеть себя. Он позволяет себе трогать, замыкая это на поцелуй, который каждый раз ощущался так, словно был последним. Он позволяет ему на секунду сжать бедро, когда Эндрю в каком-то почти отчаянном порыве вжимается в его губы сильнее, сжимая чужую кожу до покраснений в виде отпечатков естественных пальцев. Так было каждый чертов раз — обороняться, когда тепло его тела проникло в Эндрю под кожух, стало невыносимо, и он начал отвоевывать каждое прикосновение, которое ранее приносило только боль вне зависимости от того, кому принадлежит. С ним все было по-другому и в то же время до ужаса одинаково — каждый раз одни и те же нетерпеливые поцелуи, тихие попытки обладателя прозрачных голубых глаз глотнуть немного воздуха, все те же неуверенные, потому что это все изломанный обход и поперек Эндрю, но по-настоящему желанные прикосновения самых горячих ладоней. Ничего нового, но каждый раз ощущался, как падение в ледяную воду, а после — обернутое вокруг плеча одеяло. Когда его руки лежали на плечах, ступенька поверхности одеяла, что пропиталось его запахом. «да» — и эти руки, обжигающие, но все еще самые нежные, забираются ему под футболку, прикасаясь к звонкой от нарастающего желания кожи. Эндрю целует, целует, целует. быстрее, совершенно по-собственному, хмурясь в процессе и чувствуя, как чужое дыхание учащается в унисон вместе с его собственным. Его кожа на вкус, как разрушенное когда-то обещание, как найденный когда-то смысл дыхания; Эндрю в порыве сжимает зубы в том месте, под которым пульсировала жизнь, и задыхается, когда в ответ Нил лишь осторожно целует его в щедро, подставленную под его губы и шею. — Ненавижу, — произносит Эндрю, когда вместо голода видится в его глазах существо, появившееся на слепое и в то же время наиболее четкое обожание. — ненавижу тебя, — повторяет он, прикрывая глаза, когда думал, как его рука гладит его поясницу, пуская по коже мурашки. — До смерти ненавижу, — добавил он, когда эта же рука прижимает его к чужому горячему, как бы печка телу, загоняя Эндрю в ловушку. не позволяю сбегать. не о привнесении ему никакого серьезного чертового шанса. — что мне сделать, чтобы снизить процент твоей ненависти ? — и это убивает, потому что в его глазах все еще нежность, он не заслужил. Эндрю качает голову, собираясь возобновить привычное «не поможет», но следующий вопрос стирает его и без того жалкое существование в порошке. — что сделать, чтобы ты жил? Эндрю смотрит. Позволяет его рукам сломать себя, все еще ощущая жесткую джинсовую ткань огня. пульс под его собственными пальцами то замедляется, то усиливается снова, и он, мысленно улавливая каждый удар, вновь вдыхает запах бензина, новую бесконечной ночи и его. Эндрю смотрит, Видя в его глазах, своя собственная жизнь. чувствуя не только его, но и самого себя, потому что его ладонь все еще грели, но теперь уже лицо, а губы желали прикоснуться снова. Эндрю подумал, а после, смотря на тающий в его глазах лед, отвечает: — Целуй. и, вопреки столь же отчаянной, словно крик в ночи, решил, целует его первым, сделав это так, будто очередная ночь, пахнущая бензином, прохладой и Нилом, была последней, которую им предстоит пережить.