Безопасное место

Под грузом работы в эти напряженные месяцы в штабе «Сариф Индастриз» у Элейн не оставалось ни времени, ни сил на что-то, кроме отдыха в одиночестве по вечерам. Правда, стресс минувших недель встряхнул ее, напомнил, что жизнь – здесь, и что день за днем она бесплодно проходит мимо. Так нельзя. Но к вечеру каждого нового дня раз за разом не находилось сил поддерживать близкие отношения хоть с кем-то. Трудно отдавать, когда уже выложился на работе. Не легче – принимать и не давать взамен. Но никто не мешал просто представлять, закрыв глаза, что ее недавнее обязательство: помогать начальнику службы безопасности Адаму Дженсену освоиться с новообретенными аугментациями – на самом деле больше, чем просто работа. Бывал грешок… не раз и не два. Но она хранила все фантазии в дальнем, как бы отгороженном уголке головы, в той части памяти, где складируют приятные и абсолютно не настоящие сны. Почти телесные, но невесомые и ускользающие, как плотный осенний туман. Это работает и наоборот: всегда можно прикинуться, что любые фантазии тебе просто приснились. И всё – взятки гладки. Глупый мозг, который сам обманываться рад. Кто ж знал, что даже такие сноподобные желания имеют свойство внезапно сбываться. И не совсем так, как представлялось – что и есть проклятие любых желаний. Квартира Дженсена тоже больше походила на сон, чем на реальное место для проживания. Несуразно непропорциональная, на утилитарный взгляд жителя большого города. Новодел «под старину» с чуть ли не шестиметровыми потолками и гигантскими арочными окнами, с потрясающим видом сквозь них на Детройт – особенно, когда стемнеет. Элейн всё никак не могла понять, нравится ей или нет. Но интерьер, как и вид наружу, привлекал к себе и внимание, и мысли. После особенно утомительных дней сидение у арочного окна – с погашенным верхним светом, чтобы лучше видеть улицу, – понемногу восполняло растраченные силы. Красиво… и спокойно. Уютно. И даже кофе, в который ей, забывшись, бросили лишних три или четыре кубика сахара (как себе), нравился Элейн в такие минуты. Со стороны кухни донесся удивленный возглас, а следом – стук кружки о столешницу. – Дай угадаю: ты перепутал кружки с кофе, – пробормотала Уильямс. – У меня – твой. Ну или она перепутала, а он не обратил внимания. В общем-то, неудивительно, после того как Элейн забросила в себя пару кусков разогретой пиццы из морозильника и даже не заметила, что там за начинка. Так или иначе, ужин и кружка кофе сегодня – с хозяина дома; Элейн, в свою очередь, принесла выпечку, но на нее не претендовала: объелась, пока готовила. В том числе, чтобы убедиться, что всё получилось, как надо… – Похоже на то, – согласился Дженсен. – Почему ты не сказала? Я сварю тебе новый. – Не надо… Я сама после работы, бывает, не помню, как домой добралась. Я допью и сладкий. Не страшно. Вообще-то, сладко-горькая жижа была на вкус так себе, но ее скромному перечню аугментаций (глазной имплант, две штуки) тоже требовалась энергия из глюкозы. Конечно, гораздо меньше, чем можно выручить из пяти кубиков сахара: ей хватало и одного-двух. Но и выливать свежий кофе – расточительство. А предлагать поменяться початыми кружками… Ну, они еще не настолько давно знакомы, чтобы такое предложение прозвучало естественно. С любой стороны. Элейн обернулась и увидела, как Адам роняет в свою кружку недостающие кубики сахара. Всплеск. Еще один, повыше. Еще. По глянцевому боку прокатилась маленькая кофейная капля. Бр-р-р. Как много. Но уж лучше так, чем глюкоза из алкоголя. У медицинского импланта тоже есть свой ресурс. – Слушай, там на каждый кекс калорий по пятьсот. И еще этот кофе… От скачка глюкозы в крови может затошнить, пока конвертер ее не пережжет на электричество. Просто предупреждаю. Адам поднял голову и взглянул прямо на Элейн: – И сколько калорий в моем кофе? – Сколько ты бросил, пять? Около ста, если в среднем. Сам кофе можно не считать. – Похоже, ты действительно любишь свою работу, Уильямс. – О… Ха-ха, извини, – неловко усмехнулась она, сообразив, что не распознала сарказм. А с Адамом всегда так: даже когда его глаза не прикрыты линзами, по лицу не поймешь сразу, шутит или всерьез. – Сложно по щелчку перестать считать привычные числа и помещать их в диапазоны. Я обещаю держать себя в руках. Как биотехнику, ей, в том числе, постоянно приходилось считать энергопотребление аугментаций, переводить числа емкости батарей и расхода заряда в калории и рассчитывать суточную порцию глюкозы для владельца. И не забывать, что у конвертера биоэнергии есть своя предельная скорость обмена, а у печени и поджелудочной железы – своя. Человека с двумя-тремя замененными конечностями вывернет наизнанку при попытке употребить за раз суточный объем углеводов для зарядки энергоячеек. По крайней мере, поначалу. Первые пару лет. Поначалу подташнивало как раз Элейн, когда она видела, как в Дженсене бесследно исчезает просто ужасающее количество высокоуглеводной дряни. Вернее, дряни – для ее организма. Сахар высокой очистки вреден для живого тела, и он же – идеальное топливо для конвертера биоэлектрической энергии. Рекордный минимум отходов и теплопотерь. Кексы «калорий по пятьсот каждый» принесла – и испекла – она. Как повод для очередной встречи. А быть с Дженсеном рядом Элейн полюбила еще до того, как они официально стали встречаться. Быть с ним рядом не требовало много психической энергии. Адам был островком безопасности для нее; хаос внешнего мира оставался снаружи, как если бы она оказалась в оке бури. Элейн догадывалась, что у него в душе тоже не всё спокойно, но разве есть на свете люди, которые не носят в себе противоречия? Его самодостаточности, уверенности в себе хватило бы на то, чтобы прекратить отношения, если только он пожелает. Но Адам снова и снова не делал этого, так что Элейн чувствовала себя вправе продолжать. Отдавать то, что может – и принимать то, что ей нужно. Безопасность. Спокойствие. Защиту от всего, что, кажется, угрожает снаружи. Нежность, которая бывает только в руках, что во много раз крепче всего, к чему прикасаются. Тепло во взгляде, которое можно увидеть, только получив право заглянуть за зеркала линз. Кофе в кружке закончился вместе с тем, как Элейн ощутила себя вновь способной к продуктивной коммуникации. Поболтать обо всем и ни о чем, посидеть в обнимку на диване, посмотреть какой-нибудь фильм… может, поиграть в видеоигры. После работы тянуло заниматься чем-нибудь расслабляюще-домашним. Вдвойне приятным было то, что убивать время за чем-то тупым, но успокаивающим сегодня снова можно не в одиночестве. Элейн помыла на кухне свою кружку, оставила ее сохнуть и направилась в ванную, чтобы снять макияж. Там ее ждал сюрприз. – Адам? Когда ты успел поменять зеркало? – выглянула она из-за угла арки, тщетно силясь увидеть на вечно нейтральном лице заметные эмоции. – Позавчера же еще висело старое? Ну, во вторник, да? – Его заменили вчера. Решил, что теперь так будет удобнее. Почему, если предыдущее, разбитое, его явно не волновало раньше? Потому что он то и дело проводит вечера и выходные больше не один, очевидно же. – Значит, ты сделал это ради меня? Боже, как это мило! – Я вообще милый, – сдержанно согласился он. – И у тебя очень добрые глаза. По ним сразу всё понятно. Дженсен молча исказил уголок губ, не отводя от нее взгляда. Элейн прыснула и сбежала обратно в ванную, пока желание обнять его не пересилило, нарушив ее маленькие планы. Это можно и позже, чтобы не запачкать ему пудрой плечо. Зеркало, как и освещение в ванной, было повешено толково. Заметным это стало, когда Элейн – слегка непривычно – вместо веера скошенных отражений увидела по центру одно, идеальное собственное, мягко освещенное как будто отовсюду. Дизайнер знал толк в универсальном интерьере: с одной стороны, всё скромно, по-мужски; с другой, очень удобно разглядывать и поправлять прическу или макияж. Лекарства на полочках вокруг зеркала и раковины гнездились немного теснее, чем раньше: одну, нижнюю справа, с недавних пор занимало несколько флаконов-дублей из ванной Элейн. Ненавязчивый, но явный… захват территории. Впрочем, Адам не возражал. Его даже, кажется, позабавило ее тогдашнее объяснение: «Чтобы смывать лицо по вечерам и рисовать новое утром». Элейн была готова и ожидала услышать в ответ что-то вроде: «Я тоже смыл бы с лица что-нибудь лишнее». Но не дождалась – и, наверное, так было правильно. Ему не требовалось говорить вслух о своем отношении к новому себе. Ей нравилось. Ему – нет. Об этом лучше слов рассказывало разбитое ударом зеркало. Его отныне сменило новое, целое, и Элейн долго, нависнув над раковиной и не вытирая лицо, разглядывала, как по скулам и носу стекают капельки чистой воды. Лицо было знакомо ей наизусть. Каждый день, всю жизнь. Приятно и вполне красиво. Кроме одного «но»... Глаза. К которым она вроде уже привыкла, но, с другой стороны, они так и остались чужими. Глаза, из-за которых, наверное, так легко со стороны подумать, что внутри у нее гораздо больше железа, чем на самом деле. Так жаль, что не было шансов сохранить собственные. И всё-таки, за этот выбор она отвечала только сама, пускай альтернатива и была ужасающей. Спохватившись, Элейн фыркнула, схватила полотенце и решительно, даже злобно вытерла лицо от остатков воды. Вот еще! Нашла, в чьей ванной удариться в меланхолию по такому поводу. Не нравится – не смотри, всего-то. Только не вздумай жаловаться человеку, который из-за тебя теперь вынужден видеть в зеркале себя всего, каким он стал, каждый раз, когда заходит в ванную. Она вернулась в гостиную и снова задумчиво выглянула в окно. Вид успокаивал, помогал разложить мысли в голове по полочкам. Да и не только вид, а место, с которого он открывался. Безопасное… место. За спиной она слышала чем-то занятого Дженсена, и это правильно дополняло общую картину. – Элейн, отлично готовишь, – она обернулась. Адам обогнул стойку кухни, легко спустился по ступенькам и приблизился к ней. Элейн быстрым любопытным взглядом окинула покинутую зону. Вторая кружка из-под кофе сохла рядом с первой, а контейнер с выпечкой был вскрыт. На столешнице темнела пара точек: незамеченные крошки. – Спасибо. Это мой любимый рецепт. Я немного его доработала, когда заинтересовалась составом энергетических батончиков, так что по энергоемкости оно близко. – То есть, специально для аугментированных? – и она заметила на его губах легкую, мимолетную улыбку. – В наше время – почему бы и нет. Мне так больше нравится, чем сидеть на батончиках. – Согласен. Тебе оставить? – Не надо, я же говорила, всё твоё. Я себе еще сделаю. Когда, знаешь, опять забуду, как оно потом тяжело, – она прижала раскрытую ладонь к животу, под диафрагмой, – но всё равно того стоит. Адам опустил ей руки на плечи, привлекая внимание, и она вновь подняла глаза. – У меня есть предложение. С тебя – список продуктов. С меня – кухня и помощь, если потребуется. Приготовишь у меня, я запомню. – А ты… м, прости. Ты готовить умеешь?.. – Работа у меня непростая, и, чтобы со всем справляться, нужно держать себя в форме. По крайней мере, – он пожал плечами и скрестил на груди руки, – так было, когда я служил в полиции. Тело имеет свойство… меняться не в твою пользу, когда ты не даешь ему того, что ему нужно. Ему необходимы регулярные нагрузки и ресурсы. Так что – да, я умею готовить. – Но давно этим не занимался, – Элейн покосилась на холодильник, забитый, как она знала, замороженной ерундой из супермаркета, на нижнюю полку над столешницей, где громоздились пачки хлопьев для аугментированных, и на верхнюю полку, заставленную алкоголем. Джентльменский набор эмоционального упадка. Это ей было знакомо… в какой-то мере. И, пожалуй, с его набором кибернетических улучшений критического вреда здоровью такой образ жизни не наносил. Во всяком случае, физиологические потребности более или менее покрывались. Но Адам заслуживал лучшего. – Угадала. – Я польщена, – Элейн заулыбалась: ну еще бы, услышать просьбу о рецепте в таких обстоятельствах – высшая похвала. – Давай-ка проверим по списку прямо сейчас. Может, соберем всё, что нужно. Если она права в своих предположениях и наблюдениях, то в кухонных шкафчиках вполне могут обнаружиться ингредиенты для готовки (прямо как не до конца распакованные коробки по углам гостиной), купленные около года назад, но вряд ли позже. Ведь примерно год назад его жизнь резко изменилась. По итогам ревизии кухни Элейн собрала почти всё необходимое – и, составив список, сразу же вычеркнула имеющееся. Осталась всего пара строчек, но большой город удобен тем, что всегда можно забежать в ближайший магазинчик. И она даже приметила в этом районе несколько. Но выходить на улицу не хотелось. Одеваться, спускаться… Или, наоборот, на время оставаться одной. Значит, в другой раз. Но для наглядности стоит добавить к кучке на столешнице еще кое-что. Это можно, конечно, взять и прямо тут, у него с верхней полки, но ей нужно было разбавить эту пьяно сгустившуюся, слегка неловкую, но до головокружения повседневную атмосферу. Словно они вернулись после долгого отсутствия в общий дом… Едва Элейн шагнула в сторону прихожей, как Адам среагировал. Он мгновенно поймал ее за плечи, подтянул к себе, одновременно шагая навстречу, чтобы рывок не оказался слишком сильным, и пробормотал, прижавшись к ее макушке: – Ты куда? – Да тут вот… – она осеклась, поняв, что не может и не хочет выбраться из кольца рук, закрыла глаза и шумно вздохнула. Положила свои руки поверх его: – Хотела взять кое-что из сумки. Чего у меня там только нет… Она хихикнула – и сразу притихла. Внезапная нежность погрузила ее в зыбкую иллюзию, словно возродился и проник в реальность какой-то старый, полузабытый сон. Они здесь, вдвоем, вместе, и именно так, кажется, должно быть уже давным-давно. – В этой квартире давно не было так комфортно, – его негромкий голос отдавался у нее в спине и в макушке, к которой Адам прижимался не то щекой, не то подбородком (скорее, первое: его острый подбородок ощущался тверже). – Кто-то еще, кроме меня, ведет себя здесь как дома. – Можем разобрать вместе твои коробки, раз тебе нравится, когда роются в твоих вещах, – едва отдавая себе отчет, что именно говорит, выдохнула Элейн. Она пыталась вслушаться в ритм его сердца. Ритм ощущался едва-едва, хоть она и прижималась к его груди всей спиной. Сквозь одежду и титаново-композитные обновленные ребра грудной клетки этот звук проходил гораздо слабее, чем убаюкивающая вибрация голоса. – Может, в другой раз, – негромко и мягко ответили ей. – Значит, коробки тебе нравятся больше, чем полки. Не любишь протирать пыль? – Не люблю. – А что любишь? – Например, держать тебя. «Как сейчас?» – хотела спросить Элейн, но оказалось, что у нее совсем пропал голос. Зато сердце забилось так, что уловить за собственным раскатистым ритмом легкий чужой уже не представлялось возможным. – Чувствую себя такой живой, – прошептала она, вслепую находя его пальцы поверх своих ключиц. Их материал легко перенимал тепло тела, и от ее живых ладоней на ощупь они теперь отличались лишь слишком угловатыми «костяшками» фаланг. Элейн взяла его за руку и несильно, но настойчиво потянула. Он расслабил, позволяя, и она опустила его руку себе на живот, под линией ребер, и переплела их пальцы. Адам глубоко вдохнул, медленно выдохнул, и его теплый выдох прошел по ее коже, вдоль границы волос. В опустившейся тишине, как только в ушах перестало колотиться эхо сердца, расплылся еле различимый шелест безупречных и невидимых – где-то там, на рабочем столе в гостиной, – механических часов.