Его странная привычка

С самого детства, сколько себя помнит Очако, она любила людей. Они странные: то улыбаются, разрывая тишину в клочья громким заразительным смехом, то сводят брови к переносице и рычат, подобно диким зверям, готовые порвать в клочья не тишину, а кого-то посущественнее. Урарака предпочитала определенных людей. Добрых и отзывчивых. Искренних и постоянно растягивающих губы в широком ухмыле, предвещающем только лучшее. С самого детства Очако неутомимо пытались понять ее родители. Мать не разделяла радости дочери от улыбок чужих для нее людей, спрашивая совета у мужа, но и тот не находил ответа на этот вопрос. Попытки понять ребенка закончились, когда она пошла в школу. Родители ее любить не перестали, просто не до конца понимали, и поэтому поддерживали во всем, не позволяя опустить руки, даже если им не совсем доходила суть ее стремлений. С самого детства Очако хотела стать героем и помогать людям. Живым, странным, настоящим. Хотела видеть улыбки на лицах взрослых и детей, одарять ею же в ответ, вселяя в сердца граждан спокойствие и радость. И она бежала к этой цели со всех ног, успешно проходя все препятствия на зернистом пути. Она хотела стать достойным похвалы героем, стать тем, кто исполнит мечты многих людей и своих родителей в том числе, обеспечив им лучшую жизнь. С такими стремлениями она поступила в старшую школу Юэй в возрасте пятнадцати лет, в класс под руководством Айзавы Шота, в 1-А... Сегодня девушка перешла в третий класс старшей школы. После недолгих зимних каникул вернуться к старому режиму было сложно. Школьные ворота встречали учеников с распахнутыми дверями. Листики цветущей сакуры окрашивали двор в нежный розовый, вплетались в волосы и даже успокаивали, вселяя уверенность во всех, кто проходил мимо. Очако шла одна, выискивая глазами лица своих одноклассников. Сначала взгляд коснулся длинных, собранных в низких хвост болотных волос низкорослой девушки. Лягушачьи повадки выдавали ее, и Уравити, широко заулыбавшись, поспешила к фигуре подруги. Асуи, как обычно слегка выпучив глазки, посмотрела на приближающуюся к ней девчонку, и криво растянула губы в ухмылке, остановившись на месте. После Тсую Очако зацепилась еще за нескольких знакомых, но не стала сама к ним идти, ибо те уже давно ее заметили, плавно прибившись и образовав небольшую кучку. Ашидо, почти что сливаясь с розовыми лепестакми сакуры, сначала была незаметна, но та быстро испарилась, стоило ей энергично напрыгнуть на одноклассницу с расспросами о ее времяпровождении на каникулах. За ней проследовал Киришима, лучезарно оскалившись в улыбке. Вскоре присоединились Джиро с Яойрозу. Было так приятно и радостно видеть одноклассников вновь. На каникулах Урарака уезжала из общежития. Сначала она решила провести их вместе с родителями. Поднакопила денег с подработок после занятий, купила матери с отцом подарок и небольшой торт в своей любимой кондитерской. В их лицах было столько радости, что это просто невозможно описать словами точно без преувеличений. Другую часть каникул Очако заняла себя подготовками к новому учебному году и тренировками. Последние дни отдыха она провела в кругу одноклассниц, гуляя, смеясь и сплетничая вместе с ними. Было здóрово! Погрузившись в приятные воспоминания, девушка не сразу заметила, что те уже поднялись к классу и стояли у самых дверей, дожидаясь их открытия. Айзава, пробившись сквозь тучку учеников, ключом отворил класс, позволяя зайти во внутрь. Пройдя к своему месту, Урарака повесила сумку на крючок на парте, и поспешила прибиться к одной из образовавшихся кучек. В классе постепенно становилось шумно. Весь класс уже был в сборе, а до начала занятий оставалось всего пару минут. Удивительно, что за такое короткое время девушка успела отвыкнуть от такой школьной атмосферы. Отвлекшись от разговоров на телефон, чтобы просмотреть уведомления, пришедшие на него с ощутимым жужжанием, Очако краем глаза замечает зеленую макушку Мидории, о чем-то активно спорящем с вольяжно сидящим Бакуго. Тут же взгляд опустился на самого блондина: хмуря тонкие брови, он судорожно жевал губу, отпуская ее только когда ему надо было вставить свои пять копеек в разговор. Эту привычку у Кацуки она заметила перед каникулами, случайно засмотревшись на обыкновенно угрюмого, а оттого страшного одноклассника. С того момента, вплоть до самых каникул, Очако ловила себя на мысли, что откровенно пялится на его припухшие губы, и это явно не осталось незамеченным. В этот раз хмурые алые глаза встретились с ее, круглыми и карими. Дернув плечами, девушка отвернулась к бурно обсуждающей что-то компании друзей, спрятав телефон в карман серого пиджака. В разговор она больше не вступала. Сейчас ей важно было только смыть сводящее живот смущение с ее лица. Кацуки поежился, прикусив губу в попытках содрать с нее тонкий слой кожицы зубами. Две недели. Ровно две недели, как он ловит круглолицую дурочку на откровенном рассматривании его самого. Ровно две недели, как он начинает чувствовать вязкое чувство смущения, проявляющееся на его лице пунцовым румянцем на щеках. Ровно две недели, как он терпит постоянные взгляды и пытается догадаться, почему это вообще происходит. То, что Урарака пялится на его губы стало понятно почти сразу, один только вопрос — зачем? О чем она думает, рассматривая их, чего желает? Размышления об этом кружили голову. Они роем пчел, казалось, жужжали под самым ухом, отвлекая от всего, чем он мог заниматься. Это... как минимум, странно. В один из дней, не выдержав, Бакуго решительно настроился поговорить с одноклассницей тет-а-тет. Или, хотя бы, попытаться ввиду своего взрывного, как и его причуда, характера. Словить Очако в месте, где не будет лишних глаз, удалось только вечером, в общежитии. Резко юркнув за девушкой в ее же скромную комнатку, Бакуго запер дверь, громко хлопнув ею, и прижал только понявшую происходящее Урараку к стене, схмурив брови в недобром жесте. — Какого хера, круглолицая?! — из горла вырывается рычание. Пальцы до побеления впиваются в стену. — Это я должна у тебя спрашивать! — Очако вскрикнула. — Ты только что пробрался в мою комнату! Если Айзава-сенсей узнает, нам... — Ты пялишься. Глаза девушки округлились. Щеки залились яркой краской. Она неловко отвела взгляд. — Это все еще не причина врываться ко мне в комнату. — Мне плевать, — почти что прошипел он, не отрывая глаз от раскрасневшегося лица одноклассницы. Настолько красного, что неловко стало и самому Кацуки. Кажется, он выбрал не самую лучшую позу для разговора. Нависнув над девушкой, Бакуго вплотную вжал ее в стену, обеими ладонями оперся по обе стороны от круглого личика. Между лицами расстояние в несколько сантиметров, а он почти касается своим торсом чужой груди, тем самым делая обстановку более интимной. Пунцовый румянец заполонил бледные щеки. Пиздец. Он прикусил губу. Зубы впились в нежную кожичу, чуть раздирая ее. Хватка ослабла, парень немного отстранился, увеличивая расстояние между ними. Очако вернулась к лицу блондина. Снова. Снова эта привычка кусать губы, после которых они опухают и наливаются кровью. Снова эта привычка, из-за которой Урарака случайно засматривается, краснея еще больше. — Ты.. — Бакуго застыл, заметив, куда смотрит девчонка. Перестав кусать, губы растянулись в ухмылке. Злобной, но не несущей опасности. — Так вот куда ты пялишься. Очако побелела. Подняла взгляд, всматриваясь в глаза одноклассника, пытаясь разыскать там угрозу. Но ее не оказалось ни в крохотных пятнышках-зрачках, ни в хриплом голосе, почти шепчушем только ей одной. Это сводит с ума. — Хочешь, да? — Чего? — Не строй из себя дуру, — он с явным сарказмом надул и без того пухлые губы, словно это его обидело. — Поцеловать меня. — Нет. — Теперь ты из меня дебила делаешь? — С чего ты взял? — Урарака сглотнула. — Ты бы не сверлила меня столько времени взглядом, если бы не хотела, — понизив голос до хриплого рычания, Кацуки выдохнул у самого уха девчушки, вновь сократив расстояние между ними. Почему бы и нет? Урарака достаточно симпатичная. По коже пробежались мурашки. Может быть, он прав. Очако не смущалась бы, если бы она ничего не чувствовала. Просто... не могла принять этого. Смерть Тоги далась ей с трудом еще тогда, год назад. Химико любила всех, но ненавидела себя, желая запрыгнуть в кожу любимых и навеки слиться с их телом. Уравити подарила ей то, чего не могли дать другие — дала ей шанс быть человеком, а не монстром, даже при смерти добиваясь ее внимания. Даже при смерти называя ее милой и прекрасной, как бы не считали другие. Если бы Тога была более твердой, она бы выжила. Но она размякла от чужих слов и умерла, перелив всю свою кровь в тело раненной девочки из класса 1-А, потерявшей слишком много своей. Очако слышала ее последние вздохи, чувствовала, как холодеет тело, пока ее начинает медленно согреваться. И все равно ничего не сделала, обессиленная боем. С того момента она не задумывалась о том, нравится ли ей кто-то. Ей нравился Деку — зеленоволосый зубрила с добрым сердцем и несколько упертым характером — но после смерти Тоги эта симпатия стала не более, чем дружеской. Ей нравился класс 1-А и учитель Айзава: они всегда были рядом и поддерживали в трудные моменты, став близкими друзьями. Ей нравился Бакуго, по странной привычке кусающий губы и взрывающий все на своем пути, но действуюший менее жестоко по отношению к дамам. — А если хочу, тогда что? — Тогда поцелуй меня. И заставь захотеть поцеловать в ответ, дура. Ладони аккуратно обхватили щеки Кацуки, когда тот немного отстранился. Привстав на носочки, Урарака выпалила: «Дурак», — и прильнула губами к его, зажмурив глазки, неуверенно задерживаясь в этом положении. Бакуго не дрогнул, оставшись на месте. Сквозь полуприкрытые веки взглянул на пылающие щеки Очако, и углубил поцелуй, почувствовав, как еще сильнее вспыхивают его. Черт. Руки нетерпеливо блуждали по женскому телу, пока они, сцепившись языками, никак не могли отлепиться друг от друга. Бакуго не щадил: терзал чужие губы зубами, оттягивал их и посасывал, доводил до нехватки воздуха и в самый последний момент с влажным чмоканьем отпускал, позволяя хоть немного отдышаться и прийти в себя. Ладонями он лез под свободную футболку, надетую на девушку, гладя по пухленькой талии и двигаясь выше, превращая происходящее в откроверное лапанье. Урарака не сопротивлялась, положив свои ручки на широкие плечи парня, ненастойчиво обняв его за шею. Она сама виновата в том, что привлекла внимание Кацуки. И все равно, она, почему-то, ни капли не жалеет, утопая в тепле его крупных рук, грубо сжимающих ничем не поддерживаемую грудь. Бакуго целует везде, где только может, уделяя особое внимание каждому участку чужого тела. Тычет носом в шею, кусает, а после зализывает место укуса будто в знак извинений, медленно опускаясь ниже мокрой дорожкой частых поцелуев. Добравшись до плеч, откидывает жалость в сторону, разукрашивая их в красные и синие пятна. Очако громко вздыхает, глуша звук ладонью, которую вовремя приставила ко рту. Кацуки бесится, вцепляется в запястье пальцами и возвращает ее руку обратно на свое плечо. — Не смей затыкать себя, — выдыхает прямо в губы, обжигая, и целует в их уголок, низко рыча от нахлынувшего возбуждения. — Тогда нас услышат. — Пусть слышат. — Придурок, — она схмурилась, наклонив голову набок. — От дурехи слышу, — он саркастично усмехнулся, сщурив глаза, и мокро поцеловал в губы. Когда температура в комнате, казалось, достигла самой высокой отметки, а совладать с требующим удовлетворения телом стало практически невозможно, пришлось перебраться на кровать. Одежду они скинули по дороге, оставив — не столь важно — где-то на полу. Постель одарила колким холодком голую спину Урараки, но не сбавила жар, обволакивающий все тело от действий Бакуго. Карие глаза прошлись по хорошо слаженному торсу, задержавшись на кляксой зажившем шраме по центру груди. Наверное, было больно. Даже больнее, чем тот, что остался у Очако после ранения Тогой. Она провела пальцами от шеи до шрама — Кацуки покрылся мурашками, дрогнул плечами и судорожно выдохнул. Обвела по рваному контуру, чувствуя усиленное сердцебиение кончиками, и остановилась, когда ее запястье перехватили, а кисть руки поднесли к губам, нежно прижавшись ими к выпирающим костяшкам. — Больно было? — не думая, задала вопрос шатенка. — Завались, — раздраженно фыркнул блондин, посчитав вопрос слишком глупым. — Так мне заткнуться или нет? — Нет, — мгновенье, и он отпускает чужое запястье, освободившейся ладонью неосознанно касаясь шрама на груди. — Больно. Очень. — А сейчас? Урарака приподнимается на локтях. Одной рукой обхватывает плечи Кацуки, притягивая ближе, и невесомо целует в самый центр поверхности шрама, сразу же отстраняясь в легком смущении, ложась обратно. Бакуго застыл. Кажется, забыл как дышать и что чувствовать в такие моменты. Глаза, не отрываясь, пялили на красное лицо одноклассницы. Судорожно процедив воздух сквозь зубы, парень наконец-то выдохнул. Сердце бешенно барабанило в ушах. — Сейчас не больно. Приятно. Девушка улыбнулась. Она рада этому. Кацуки склонился, мягко чмокнув в губы. Ладонью провел от несколько пухленького животика к бедрам, подцепив пальцами край женского белья. Слегка оттянул, оголил еле выпирающие костяшки таза, и остановился. — Можно? — Почему спрашиваешь? — Не хочу, чтобы во мне видели изверга. — Как любезно, — раздалось тихое хихиканье. — Можно. Он потянул сильнее. Очако приподняла бедра, помогая снять с нее белье. Откинув его в сторону, Бакуго взглянул на то, к чему они пришли: она — полностью обнаженная и нежная, лежала на кровати прямо под ним — грубым и тоже голым, но не до конца. И самое главное, его совсем не боялись. Ткнув носом в шею, Кацуки вновь рвано выдохнул. Сейчас она принадлежала ему одному и никому другому. Полностью его — Очако Урарака. — У меня колом стоит от тебя, — шепчет ей прямо в шею, сразу же после проводя по ней языком. — Тогда сними, — она кладет руку на резинку его боксеров, как и он ранее, подцепляя пальцами. — Приказываешь мне? — Прошу тебя. — У меня нет презерватива. — Плевать. — Извращенка. — От извращенца слышу. И вот, они — совершенно голые и разгоряченные обстоятельствами — жадно целуются, заглушая этим редкие стоны. Бакуго использовал только пальцы, до самых костяшек вводя их под вздохи обворожительно милой шатенки. Сначала был только один, потом — два пальца. Когда же свободно двигались все три, Кацуки закончил прилюдию, переходя к самому сладкому из всего процесса людского соития. Приставив увестую головку к подготовленному входу, он притормозил, разорвав поцелуй. — Если продолжим, то... — Звучишь как неуверенный в себе подросток. — Сучка, — процедил сквозь зубы, и впился губами в ее снова, несколько резким движением введя член наполовину. Всего секунда, и он отстраняется, выдыхая в унисом с утробным рычанием. В ней ужасно узко, и это сводит с ума. Очако поморщилась. Бакуго не спешил, давал привыкнуть и двигался медленно и осторожно, будто пытаясь не спугнуть. И все же, по началу это было неприятно и даже больно. Когда член вошел до конца, болезненные ощущения стали медленно сходить на нет. Тогда же Кацуки позволил себе ускориться, почувствовав, как девушка под ним стала расслабляться и заметно получать удовольствие. — Господи, — заскулил блондин, когда выбил первые протяжные стоны себе на ухо. — Ты меня угробишь. — Уже на грани? — выдыхает Урарака, обвив руками его шею, а пальцами зарывшись в соломенные пряди. — Я всегда на грани, — язвительно выпалил Бакуго, сжав одну из грудей в ладони. — Извращенец. — Я в другом смысле. Кровать заскрипела, изголовьем забившись о стену. Шумоизоляция здесь так себе, наверняка все уже догадались о происходящем. Впрочем, а кому не плевать на это? Уж точно не им. Комната заполнилась стонами и глухими шлепками тело об тело, мокрыми звуками долгих поцелуев, скрипом слишком удобной кровати. Бакуго безжалостно вдалбливался, входя по самые яйца. Урарака вздыхала, чувствуя, как ее начинает бить крупная дрожь, а мышцы то и дело то сокращаются, то расслабляются от подступающего оргазма. Она была первой. Кацуки догнал ее спустя пару минут, закончив несколькими грубыми толчками и обильно излившись прямо на живот девушки. Лежа в одной кровати, липкие и измотанные этим вечером, они были довольны. Бакуго прижал Урараку к себе, заключив в нежное, но настойчивое объятие, а она не сопротивлялась, обвив его руками в ответ. Оба пытались понять свои чувства в этот момент, но, похоже, думать долго не пришлось. Тело говорило само за себя. Кацуки убрал с ее лица мешающиеся прядки, Очако бездумно потянулась к его губам, коротко чмокая в них. Таковы их чувства другу другу. И — надеются оба — они будут неизменны. С самого детства Очако любила радостных людей и их улыбки. Она хотела стать героем и протягивать руку помощи нуждающимся. Однако, потом она поняла, что не все так, как она думала, ведь Кацуки Бакуго совсем не кипит радостью и не одаряет всех искренней улыбкой. Очако все еще хочет стать героем, но теперь любит едкую ухмылку и «злого» человека со странной привычкой кусать губы. И будет любить, пока чувствует его тепло и успокаивающее сердцебиение под ухом.