Быть единственным

— Красиво тут, да? Модди едва заметно вздрагивает, выходя из задумчивого транса, и оборачивается. Санчез стоит почти совсем рядом с ним, облокотившись о ближайшее дерево, и тоже смотрит на то, как солнце утопает в спокойных водах, заливая всё цветом сладкого апельсина. Когда он успел подобраться так близко? — Да, неплохо, — отвечает Модди хриплым после долгого молчания голосом и продолжает на нарушителя его одиночества смотреть. Он Санчеза ещё мальчонкой узнал, и сейчас тот в самом своём юношеском цвету: мягкие черты лица, приятные взгляду, изящное, несмотря на таящуюся в нём силу, тело, почти лисий прищур янтарных глаз. Он объективно красив. И это удручает. Внимание возвращается к закату. Глядя на него, проще думать. Или же топиться в жалости к себе. Это естественно, что Пугод в итоге кого-то другого выбрал. Он ведь шумный, яркий, вечно при деле, а теперь ещё и при интригах — естественно Санчез для него сейчас партнёр получше. А Модди… А что Модди? Так, приятное воспоминание, подёрнутое ледяной коркой повреждённой от заморозки памяти. Хотя Модди помнит, прекрасно помнит, как в одну из последних ночей на озере, берега которого они разделили на двоих, Пугод сказал ему, не отрываясь от разглядывания россыпи звёзд, что Модди — его. Его единственный, незаменимый, необходимый, любимый. ...Ладно, не совсем так, там было что-то про благодарность за присутствие в жизни, об огромном уважении, о надежде на сохранение хороших отношений в будущем, и что-то ещё точно было… Но Модди цеплялся за тон, за подтексты, за значения позади букв — и услышал именно об этом. О партнёрстве, доверии, восхищении. Он всегда был плох в чтении людей, быть может, в этом дело? И то, что Пугод — главная загадка его жизни — влетел в его реальность, крутился вокруг, а потом резко, но незаметно оттолкнул… Может, и не подпускал вовсе? Сейчас Пугод рядом с Санчезом крутится, и это Модди убивает. Пугод больше не берёт его за руку — но Сашу ведёт. Пугод не опирается о его плечо, глядя куда-то — но обнимает за плечи Санчеза. Пугод не ищет встречи с ним, не приходит по всякой ерунде, — но с Сашей этой самой ерундой занимается. Ещё, конечно, с БЛСом и Секби, но это детали. Главное, что всё больше шуток идёт о том, что они парочка. А когда-то эти шутки о них были. И это Модди… злит? фрустрирует? расстраивает? убивает? Убивает, как минимум, бабочек в его животе. И даже совета спросить не у кого, потому что, ну, он ведь МоддиЧат — что такое для него страдать из-за отношений. Нереальное что-то. Санчез вдруг заводит с ним разговор — его хриплый голос возвращает разум обратно в тело, обратно на этот обрывистый берег, где солнце пытается утопиться в море, а утопиться хочется самому. Они обсуждают планы друг друга, потерянные у зоны вещи, прогресс других ребят, и… — Ну вот Пугод, например, знаешь, что удумал?.. — всплёскивает Саша руками — этими аристократично аккуратными пальцами — и Модди свои, в грубых мозолях и шрамах, сжимает, потому что не знает. Потому что Пугод ему в последнее время ничего не рассказывает. А Санчезу — да. Но ведь Модди — круче! Он старше, опытнее, знает больше! Может придумать идеи интереснее, пранки изощрённее, задумки мудрёнее! Почему Пугод не смотрит на него? Почему выбирает других? — …Собственно, что-то такое мы с ним и… «Мы с ним» — Санчез говорит «мы с ним». У них есть «мы». Почему «они» есть? Это нечестно. Несправедливо! Это обидно. Это больно. — Оставь и мне хоть что-то от него. Санчез замолкает на полуслове, застигнутый его бормотанием врасплох. Модди замирает, осознающий, что только что проявил слабость перед врагом — неслыханная глупость. Но внутренности рвутся уже, сдерживать копящееся неделями отчаяние не получается больше. Хочется признать: «я знаю, почему он может выбрать тебя». Хочется кричать во всю мощь лёгких: «я не хочу, чтобы он выбирал тебя!». Хочется ударить: «почему ты думаешь, что имеешь право забрать его?» — О чём ты? Коньячная радужка обращается к янтарному блеску. Хочется умолять: «не забирай его у меня». Хочется заплакать: «верни мне его». — О Пугоде. И Санчез вдруг смеётся. Снисходительно почти, умилённо. Бесит. Он падает рядом с Модди на траву, свесив с обрыва ноги, болтает ими в воздухе как ребёнок. И улыбается солнцу. Ярко и грустно. — Я, вообще-то, официально женат. — говорит он заговорчески, будто большой секрет Модди раскрывает. — Но даже если бы и не был — то у нас с Барси история и связь крепче, чем с Пугодом. Да и, ну… он же… недосягаемый. Недосягаемый? Пугод? Удивление мелькает на лице Модди. Его Пугод никогда не был «недосягаемым» — всегда был ярким, сумасбродным чудом, что всегда к нему, к Модди, тянулся. И это… И это значит, что Санчеза он так близко в свою жизнь не впустил. Сердце пропускает удар. Модди хмыкает самоуверенно, поднимаясь на ноги. — Естественно недосягаемый, — подтверждает он, бросая на парнишку этот уверенный, зазнавшийся взгляд, который всех бесит неимоверно. Санчез цокает в духе «ну да, конечно, я так и знал», но ничего не говорит в ответ, позволяя Модди скрыться в глубине леса. Конечно, он для Пугода — единственный. Единственный, к кому Пугод придёт с действительно хорошей идеей похвастать, на кого Пугод «посмотрит» восхищённо. Им бы только поговорить, обсудить всё напрямую, без обиняков. Модди уже даже знает, о чём: о том, как Пугод ему, словно кислород, нужен. И обязательно скажет. Солнце скрывается наконец в морской пучине. Модди уже ждут с охапками травы под мостом на Грибной остров — планы срывать некрасиво. А вернуть к себе внимание можно и гораздо эффектнее.