Томатное недоразумение

***

      

       Вторник был для Сакуры не просто днём недели, а испытанием на прочность, выматывающей марафонской дистанцией, которая не оставляла права на передышку. Каждая минута этого дня была расписана, как ноты в сложной партитуре: утренний обход, плановые операции, тонны бумажной работы. Но даже в этом хаосе существовал её личный, крохотный, священный оазис — бутылочка натурального томатного сока. Это был якорь, державший её на плаву, финальный аккорд, ставящий точку в симфонии стресса. Сегодняшний день выдался особенно адским. Затянувшаяся, ювелирная операция вытянула из неё все соки, оставив лишь лёгкое дрожание в кончиках пальцев, которое она тщательно скрывала, сжимая кулаки. А неопытная практикантка, Моэги, своими бесконечными вопросами добила остатки нервов. Казалось, девочка задала за один вечер больше вопросов, чем Сакура за все семь лет своей хирургической подготовки. Уши от их назойливого жужжания сами собой складывались в трубочку, но гнев таял, едва Сакура ловила её восторженный, полный безграничного рвения взгляд — в нём она с болезненной чёткостью узнавала себя много лет назад, такую же зелёную и горящую. На улице уже давно стояла глубокая, непроглядная ночь, поглотившая последние следы сумерек. Осень вступила в свои права с промозглым холодом, пробирающим до костей, и колючим ветром, который хлестал по лицу ледяными бичами, не встречая сопротивления. Сакура безуспешно пыталась прищуриться, низко натянув капюшон. Тонкий шарф, прикрывавший лишь нижнюю часть лица, был слабой защитой от этой погоды; он промокал от дыхания, становясь влажной и ледяной тряпкой, и примерзал к коже. Дверь магазина с тихим, почти церковным звоном впустила её в царство яркого, неестественного света и стерильной прохлады. Воздух пахло пластиком и озоном. Сердце Сакуры, замершее от усталости, дрогнуло и учащенно забилось в предвкушении, словно ребёнок, увидевший ёлку. Она, не глядя по сторонам, на автопилоте направилась к заветной полке — к тому самому месту, где стояло её «эликсир жизни», маленькое чудо, способное стереть память о самом тяжелом дне. Никто не понимал её странной, почти маниакальной привязанности к этому напитку. В детстве над ней смеялись, дразня «помидоркой». Ино, её лучшая подруга, хохотала громче всех и даже умудрилась убедить учительницу поставить в школьном спектакле сценку, где Сакура играла аленький овощ. Сейчас это вызывало лишь теплую, ноющую ностальгическую улыбку, но тогда, в школьном дворе, она чувствовала себя белой вороной — странной девочкой с «ужасным» вкусом, готовой провалиться сквозь землю. Вкусы не изменились. И вот уже который год подряд, каждый вторник, её рука тянулась к бутылке от единственной фирмы-производителя: «Учиха: сок из спелых томатов». Вырвиглазная, ярко-алая упаковка нисколько не смущала — вкус всегда был важнее обёртки. Он был для неё глотком детства, простоты и стойкости. Но в этот раз её рука повисла в воздухе, нащупав лишь холодную, пустующую полку. Последняя бутылка исчезла с полки прямо у неё перед носом. Её опередил высокий черноволосый парень. Он не просто схватил заветную бутылку — он изучал её с видом искушенного сомелье, вдумчиво читая состав и проверяя срок годности, словно решал сложнейшую математическую задачу. Сакура проморгалась, мозг отказывался обрабатывать информацию. Её единственная радость, единственный лучик света в этой угнетающей серости была так близко, и вот её отнимают. Отчаяние, острое и стремительное, как скальпель, кольнуло её под рёбра. И тут она заметила задумчивую складку на его лбу, крошечный знак сомнения. Идея, отчаянная и беспринципная, родилась мгновенно, вытеснив профессиональную этику. — Не советую, — её голос прозвучал резко и сухо, как хлопок двери в пустом коридоре больницы. Парень не шелохнулся, не удостоив её и взглядом. Сакура, стараясь скрыть дрожь в кончиках пальцев, скрестила руки на груди и нервно забарабанила каблуком по кафелю, отбивая джазовую импровизацию нетерпения. — Там одни ГМО. И консерванты. Сплошная химия. Гастрит обеспечен. Только тогда он медленно, с почти театральной неспешностью, поднял на неё глаза. И Сакура замерла, забыв дышать. Его взгляд был тёмным и бездонным, как ноябрьское небо за окном. Казалось, он видел её насквозь — и её усталость, и её ложь, и это детское отчаяние. Уголки его губ дрогнули, наметив тень усмешки, но почти сразу одна идеальная чёрная бровь поползла вверх, и выражение его лица стало серьёзным, изучающим, почти клиническим. — А откуда вам это известно? — его голос был низким, бархатным, и каждый звук в нём был обвинением, облечённым в шёлк. Сердце Сакуры бешено заколотилось, подступая к самому горлу. Она чувствовала себя школьницей, пойманной с шпаргалкой на выпускном экзамене. Но отступать было поздно. — Я... я разбираюсь в составе продуктов, — выпалила она, чувствуя, как по щекам разливается предательский, пунцовый румянец. Он перевёл тяжёлый, взвешивающий взгляд на бутылку, затем снова на неё. Его пальцы — длинные, с утончёнными фалангами пианиста или хирурга, — уверенно обхватили стекло, будто заключая в собственность. — Странно, — произнёс он, и в его бархатном голосе зазвучала опасная, хитрая нотка. — А я, наоборот, слышал, что «Учиха» — единственный бренд, который использует только натуральные томаты с особых плантаций. Говорят, у них даже свой секретный рецепт. Практически... лекарство от хандры. По спине Сакуры пробежали мурашки. Это была не просто осведомлённость. В его словах сквозила тайна, личное, почти фамильное знание, недоступное простым смертным. — Вы так уверенно советуете его не брать, — продолжил он, и тень улыбки снова скользнула по его губам, — но, кажется, вы сами пришли именно за ним. И, если я не ошибаюсь, это последняя бутылка. Он поднёс бутылку к свету, и алая жидкость вспыхнула, как жидкий рубин, озарив его скулы зловещим багрянцем. В его глазах читался немой, откровенный вызов. Война за томатный сок была официально объявлена. И Сакура, к собственному изумлению, поняла, что её отчаяние сменилось пьянящим, острым азартом. Этот противник был куда интереснее, чем любая, даже самая сложная схватка в операционной. — Массовые отравления! — выдохнула она, переходя в контратаку, как загнанный в угол зверёк, — Их связывают с этой партией. Я, как врач, просто обязана провести экспертизу. Здоровье населения — в моих руках. Сакура не моргнула и глазом, говоря это. Даже мысль о нарушении клятвы Гиппократа во имя собственной прихоти не вызвала в ней ни капли стыда. Отчаяние делало её безрассудной и изобретательной — Выберите другой! Например, от «Узумаки» — вот у них истинная натуральность, одно сплошное благоразумие и никаких сюрпризов! — Неужели? — он склонил голову набок, и в его тёмных глазах заплясали насмешливые, почти дьявольские огоньки, — И врачи для экспертиз лично, после ночной смены, с горящими, как у охотника за сокровищами, глазами, мчатся в магазин за вещественным доказательством? Как-то не очень похоже на стандартный протокол, доктор. — У меня не было времени и выбора! — парировала Сакура, чувствуя, что логическая почва окончательно уходит из-под ног, и она стоит на зыбком песту вранья, — Немедленно отдайте! От этого зависит безопасность людей! Вы что, враг народа? Неужели вы хотите отравиться? Я же о вас забочусь! — Что-то не припоминаю, чтобы в новостях говорили о массовых отравлениях томатным соком, — заметил он с притворной, издевательской задумчивостью. — Это врачебная тайна! — отрезала она, понимая, насколько это звучит абсурдно и отчаянно. — Странно. Я бы уж точно о таком узнал одним из первых. Отчаяние достигло пика, перехлёстывая через край. — Если вы такой ярый фанат «Учихи», я могу посоветовать десяток качественных аналогов! А этот, умоляю, отдайте мне! Их шумную, сюрреалистичную перепалку заметила бдительная консультант и направилась к ним, пытаясь вмешаться с заученной улыбкой. Но оба, не сговариваясь, тут же отослали её прочь вежливыми, но стальными фразами. Поле битвы должно было остаться за ними. Их дуэль за томатный сок перерастала во что-то гораздо более серьёзное — в поединок амбиций, воль и скрытых желаний, в первую партию их странного танца. И ни один из них не собирался уступать. — И каким же образом вы могли бы о таком узнать? — парировала Сакура, чувствуя головокружение, — Вы же не врач. А я вам говорю — это строго врачебная тайна, касающаяся парочки... неосторожных граждан. С этими словами она, движимая отчаянным импульсом, сунула руку в карман и протянула ему свою визитку. Белый картонок казался сейчас её единственным козырем, последним аргументом. На нём были четко указаны ее имя, номер телефона, номер больницы и её кабинет. Парень взял визитку. Его пальцы, те самые, что так уверенно держали бутылку, теперь медленно, почти чувственно, скользнули по рельефному тексту, будто считывая информацию с брайля. Он нахмурился, изучая её, и в его глазах мелькнула тень какого-то сложного, стремительного вычисления. — Хм... — он издал короткий, не то насмешливый, не то искренне восхищенный звук, — Что ж поделаешь с врачами. Священная ведь профессия. Что ж, признаю поражение. Он разжал пальцы, и бутылка, наконец, оказалась в её дрожащей, победившей руке. — Проиграл эту битву, Харуно Сакура. Забирайте ваш приз. Внутри у неё всё ликовало и пело победный гимн, но на лицо она натянула маску деловой, слегка снисходительной строгости. Победа! Она вырвала бутылку из его рук так быстро, будто это был украденный бриллиант, и, не глядя на него, гордо, с достоинством королевы, проследовала к кассе. Она чувствовала его пристальный взгляд у себя за спиной — тяжёлый, изучающий, прожигающий ткань пальто насквозь. Ей хватило на сегодня драмы и адреналина. Теперь только тишина, покой и долгожданный, спасительный глоток. Но Вселенная, казалось, решила, что её испытания ещё не окончены и заслуживают трагикомичного финала. Дорога домой была покрыта ледяным панцирем, а вчерашний снег под ногами превратился в коварную, скользкую кашу. Сакура, увлечённая своей победой и торопясь поскорее оказаться в уюте квартиры, наступила на незаметный глазу участок черного льда. Ноги сами поехали из-под неё, описав в воздухе неуклюжую дугу. Мир опрокинулся, замедлился, завертелся в карусели уличных фонарей и чёрного, беззвездного неба. Она не успела даже вскрикнуть. Руки инстинктивно сжались, пытаясь найти опору, и выпустили драгоценную ношу. Хруст. Тупой, отчётливый, безжалостный, звук ломающейся не бутылки, а всей её надежды. Она грузно упала на колени, не чувствуя боли от удара, потому что в глазах у неё уже стояли горячие, горькие слезы отчаяния. Прямо перед ней, на грязном сером льду, раскинулось алое, пульсирующее пятно. Осколки стекла поблёскивали в тусклом свете фонаря, как миллион насмешливых слез. Сок, её «эликсир жизни», её трофей, выигранный в честном — почти честном — бою, растёкся по снегу, словно кровь из раны, впитываясь в городскую грязь. Алые, почти кровавые брызги украсили её тёмное пальто, словно отметины нелепой трагедии. «Выиграла битву, но умерла в финале...» — прошептала она, глядя на это бессмысленное, уродливое месиво из стекла и томатов. Горькая ирония судьбы была настолько совершенной, что даже плакать не хотелось. Хотелось просто сидеть на холодном, безразличном льду и смотреть, как её маленькое, простое счастье медленно и бесславно впитывается в грязь этого неудачного дня. Вечер оказался весьма неудачным, а 26 октября окончательно и бесповоротно стало самым ужасным днем этого года. *** Следующий день не встречал её радужно. Солнце за окном было бледным и безжизненным, а пение птиц за окном звучало как унылый, похоронный хорал. Всё в мире казалось выцветшим, лишенным красок: и небо, и город за окном, и её собственное настроение. Внутри застыло леденящее, постыдное воспоминание о вчерашнем вечере — о дурацком падении, о хрусте стекла и об алой, насмешливой луже, растекавшейся по грязному льду. «Вот она, расплата, — горько усмехнулась она про себя, заваривая кофе. — Провела «экспертизу». Гиппократ меня покарал за обман». Лучше уж вообще не покупать вожделенную бутылку, чем вот так, собственными неуклюжими руками, разбить её о каменную мостовую отчаяния. Но среда, в отличие от адского вторника, всегда была её тихой гаванью, днём бумажной работы и спокойных консультаций. И сегодня, казалось, был повод полюбить её ещё сильнее. Её кабинет встретил её ярким пятном раннего солнца, которое из последних сил пыталось нести тепло в этот промозглый мир. Лучи робко ложились на полированный до зеркального блеска пол. Но то, что она увидела, заставило её кровь остановиться, а сердце сделать болезненный кувырок в груди. Она замерла на пороге, рука так и осталась лежать на дверной ручке, потеряв всякую силу. Её кабинет. Весь. Был заставлен, завален, оккупирован бутылками. Бутылками с томатным соком «Учиха». Они стояли ровными, почти военными рядами на подоконнике, теснились на полках с медицинской литературой, выстраивались в грозные батареи вдоль стен, громоздились на вспомогательных столиках. Их алые, кричащие этикетки, словно сотни насмешливых, всевидящих глаз, смотрели на неё из каждого угла. В воздухе витал сладковатый, терпкий, подавляющий запах томатов, превращая стерильное, пахнущее антисептиком помещение хирурга в какой-то сюрреалистичный склад или храм помидорного божества. У Сакуры нервно дёрнулся глаз. В голове пронеслись обрывки мыслей, ни одна из которых не складывалась в логичную картину. «Откуда?.. Что за бред?.. Кому?..» Эта её маленькая, тщательно скрываемая слабость — томатный вторник — была тайной за семью печатями. Ей не делилась даже с Ино. И тут её взгляд, скользя по этому аду в алых тонах, упал на рабочий стол. Среди этого помидорного безумия он был единственным островком порядка, чистоты и здравомыслия. И на его идеальной, глянцевой столешнице лежала одинокая, чужая, стильная визитка. Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе, неотвратимое. Она медленно, будто подходя к мине или спящему хищнику, переступила порог кабинета. Стеклянное горлышко одной из бутылок зазвенело от её неосторожного движения, и этот тонкий, хрустальный звук показался ей оглушительно громким, как набат. Она взяла визитку. Бумага была плотной, дорогой на ощупь, с едва заметным тиснением. И тогда она увидела его. Тот самый парень. Его фотография смотрела на неё с холодным, почти надменным спокойствием, с той же самой хищной усмешкой в уголках губ. Черты лица, врезавшиеся в память прошлым вечером, теперь были запечатлены здесь, на глянцевом картоне, как доказательство его реальности. А потом её взгляд скользнул ниже, к имени. И у неё похолодели пальцы, а в висках застучал набат, заглушая все другие звуки. Учиха Саске. Учиха. Фамилия ударила её с силой физического воздействия, отозвавшись глухим ударом в солнечном сплетении. Она прочитала её снова и снова, будто отказываясь верить собственным глазам, надеясь, что буквы вот-вот сложатся в другое слово. Фирма. Сок. Он. Это не была случайная встреча. Это не была просто дуэль за последнюю бутылку. Это было... что-то другое. Нечто большее, запрограммированное, предначертанное. Ловушка, в которую она угодила с первой же своей лживой фразы. И теперь он был здесь. Не физически, но его присутствие заполнило собой всё пространство, давящее, неумолимое и пылающее огненно-алым цветом сотен бутылок с томатным соком. Вселенная, казалось, устраивала над ней самую абсурдную, самую изощренную шутку в её жизни. Прежде чем разум успел остановить её, пальцы уже набирали номер с той самой, роковой визитки, будто движимые собственной волей. Гудки прозвучали вечностью. И вот, в трубке раздался тот самый, низкий бархатный голос, который преследовал её всю ночь в тревожных полудрёмах. В нём не было ни капли удивления, лишь тихое, уверенное ожидание. — Доброе утро, Харуно Сакура. Я смотрю, вы уже получили мой скромный презент. Надеюсь, я не разочаровал качеством? Никаких симптомов массового отравления? И, прошу прощения, что не «Узумаки». Сакура сжала трубку так, что костяшки пальцев побелели, и пластик затрещал. Её собственный вчерашний блеф обернулся против неё с уничижительной, убийственной точностью. — Зачем? — выдавила она одним выдохом, и в этом слове была вся гамма её чувств: ярость, недоумение, истощение и поднимающаяся где-то глубоко паника. — Я всего лишь проверял новую партию и упаковку, — ответил он с притворной, раздражающей лёгкостью, — Решил понаблюдать, как её раскупают в одном из наших магазинов. И, судя по тому, что за последнюю бутылку развернулась такая… эпическая битва, товар явно пользуется спросом. Ваша преданность бренду тронула меня до глубины души. — Это… Вы что, издеваетесь? — её голос дрогнул от бессильной злости, предательски срываясь на высокой ноте. — Вовсе нет, Сакура, — он произнёс её имя с такой интимной, тёплой нотой, что по коже пробежали противные, колючие мурашки, — Ваш эмоциональный спектр вчера вечером был поистине впечатляющим. Так самозабвенно, с таким огнём в глазах бороться за томатный сок… Это достойно восхищения и детального изучения. — Сумасшедший! — выдохнула она, чувствуя, как теряет последние остатки почвы под ногами. Её профессиональная уверенность растаяла, как дым, оставив лишь растерянность и гнев ребёнка, над которым подшутили. — Почему нельзя было просто отдать?! Пауза в трубке затянулась, и она буквально слышала, как на том конце провода кривится его самодовольная, довольная ухмылка. — Потому что, — его голос прозвучал тихо, но с убийственной, стальной чёткостью, — не каждый день симпатичная девушка с глазами, полными отчаяния и решимости, бросает тебе такой виртуозный вызов из-за бутылки томатного сока. Это куда интереснее, чем просто её отдать. Это… незабываемо. — Чтоб ваша фирма обанкротилась! — вырвалось у неё, продиктованное чистой, концентрированной, почти животной яростью. Она смотрела на это алое море в своём кабинете и представляла, как его, этого наглеца, топят в том же томатном соке. — Значит, столик на вечер пятницы хотите оплачивать вы? — парировал он с невозмутимой, доведенной до совершенства лёгкостью, будто она только что сделала ему изысканный комплимент. — Какой ещё столик?! — её голос взлетел на октаву, эхом разнесясь по тихому кабинету. — Вы думаете, я пойду с вами куда бы то ни было после… этого? — она с силой, почти истерично, ткнула пальцем в сторону ближайшей бутылки, стоявшей, как трофей, на её стетоскопе, будто он через гудки мог увидеть ее недовольство. — Ха-ха, — он тихо, с наслаждением рассмеялся, и этот низкий, бархатный звук был одновременно и раздражающим, и странно завораживающим, — Не каждый день ведь тебя задаривают годовым запасом томатного сока. Я бы на вашем месте хорошенько подумала. Помидорка. Это старое, забытое, глубоко спрятанное прозвище, произнесённое его голосом, с такой интонацией, обожгло её неожиданно сильно. Не насмешкой, а чем-то смутно знакомым, тревожащим и до боли ностальгическим. — Прекратите нести чушь, — прошептала она, но запал ярости уже был исчерпан, оставив после себя лишь чувство полнейшего истощения и смущения. Она чувствовала себя побеждённой, причём самым абсурдным и унизительным образом. Она бросила трубку, не в силах больше слушать его бархатные, полные самодовольства насмешки. Сердце бешено колотилось, выстукивая в груди барабанную дробь. «Сумасшедший. Самовлюблённый, наглый, безумный…» — мысленно перечисляла она, глядя на визитку, которую всё ещё сжимала в побелевших пальцах. Но кто же мог знать, что ровно через пару дней на полках всех магазинов появится новая, ограниченная партия от «Учихи» — вишнёвый сок в упаковке нежного, клубнично-розового цвета. И что к ней в кабинет придёт курьер с небольшим, изящно упакованным подарочным набором и новой, чисто белой визиткой, на обороте которой будет всего одна, выведенная чётким почерком фраза: «Чтобы цвет соответствовал вашим волосам. До скорого. С.». Недовольное, раздражённое лицо сменилось смущенной, неуверенной улыбкой, которую она тут же попыталась скрыть, отведя взгляд в сторону. Какой же томатный, абсурдный и совершенно непредсказуемый флирт... И самое ужасное, что где-то в глубине души, под слоем ярости и негодования, ей стало дико интересно, что же будет дальше.