Откровение

      Нилу тесно: привыкший к не замкнутым пространствам, он оказывается в сильно ограниченном промежутке между крепких рук. Миньярд, Миньярд, Миньярд… теперь слишком многое в его жизни крутится вокруг одной фамилии: как «н» перекатывается из твёрдого в мягкий звук и как звонкая «р» обрывается в грубую «д», так и Эндрю есть метаморфоза от жестокости до немного колючей и неуклюжей нежности, опасно привязавшая Джостена новизной и сакральной откровенностью. Нилу непривычно: неожиданно мягкий матрас проминается не им и матерью в слишком редкие и далёкие минуты спокойствия в извечных бегах, а весом его прочно вдавленных в кровать плечей. Чужой жест может показаться сковывающим мнимую свободу, но Джостену наоборот – возможно, опрометчиво – думается, что так ему предоставляют негласную защиту и безоговорочное право выбора.       Сомнения наверняка пройдут – он почему-то неотвратимо доверяется Эндрю, пусть тот и не всегда раскрывается даже наедине, пусть тот сквозит колким вызовом и скептицизмом в каждом слове и не одобряем обществом. В самом Ниле мало честности и готовности рассказать подноготную, но в действиях Миньярда он несомненно чувствует тонкую нить жадного стремления наконец сильно понадеяться на сроднившегося чужака. И Нил правда старается оправдать потаённое желание, безмолвно вверяя своё изуродованное тело и нездоровое «Я» в его руки, не спугивая задушевное и осторожное намерение затянуть себя в порывистый, по-интимному долгий и глубокий поцелуй, в котором губы плавно и томно, будто даже слишком аккуратно скользят по его собственным и растягивают каждое движение, ловят обломки вздохов, точно не вдоволь насыщаясь неуловимым вкусом выветрившейся уличной прохлады и извечной лжи.       Быть может, между медлительными движениями губ Эндрю шестым чувством уловил согласие и некую доверительную покорность в растаявшем в слабом свете вечера льду прикрытых глаз: и сквозь монотонный шум ускорившегося сердцебиения в ушах Джостен волнительно слышит, ощущает каждой фиброй, как беззвучно шелестят складки скомканной футболки над вожделеющими неровную гладь кожи ладонями, чутко скользящими вдоль уже знакомых линий талии и чуть выделившихся рёбер, и как они застывают поверх размеренно качающейся от дыхания груди, кончиками пальцев и ногтей невесомо цепляя и свежие царапины, и давно заросшие шрамы, на которых сосредоточенного Миньярда впрямь зациклило. Мерно повторяющимися касаниями он хочет не расковырять, а в точности, как Нил запомнил рисунок ключей от его их дома, оставить в памяти рваный узор, чтобы убедить, в первую очередь, себя в истинности миража.       Мираж – совсем не Нил, не его существование. Мираж – непривычная неуловимая скука по ощущению тяжести на тонкой коже губ и то помутнённое мерцание, что странно глядит на Эндрю сквозь ледяную непроницаемость глаз.       От Эндрю не ускользает, как на полсекунды застывает чужое дыхание и вздрагивает росчерк ресниц, стоит случайно дотронуться до затвердевшего от не томных касаний соска: Джостен до сих пор настолько не привык к долгим прикосновениям, что его до морозных мурашек будоражит странное проявление ласки, что он слишком ярко давится воздухом, когда и через ткань тонко чувствует отражение широкой улыбки и её жар, что его поясница непрошено подгибается навстречу нависшему торсу, когда под обрамлением тёплых губ кончики зубов легко прикусывают маленький бугорок и язык смакующе зализывает болезненное волнение, а веки непроизвольно сжимаются вдогонку мышце сердца. И каждый невесомый отпечаток присутствия Миньярда затормаживает въевшуюся в кровь выносливость: он, с особым голодом поглощая иной миллиметр, выцеловывая нисходящую кривую, заставляет проявить тошнотворную слабость и чувствительность.       Всякое прикосновение отдаёт леностью и лёгкой небрежностью, но на каждое Нил моментально отзывается неровными вздохами и неконтролируемым желанием податься ближе к губам, лишь бы Эндрю внимательно и с отголоском любовности покрыл иной миллиметр кожи и шрам, пусть и поверх футболки: влажные отпечатки невесомых поцелуев отвечают неосязаемой прохладой, расплывающейся по телу вздрогами, отчего, чтобы не сорваться на стыдливые всхлипывания истомы, Джостен закидывает руки на изголовье, до побеления костяшек впиваясь в перекладины, и вдавливает затылок в подушку. И однозначно угодно, что он не видит себя с ракурса Миньярда – вытянувшаяся сильная фигура, в непривычной слабости подгибающаяся от любого касания, обнажает истинную красоту впавших линий грудной клетки, развитых мышц плеч и выделившегося кадыка под острым росчерком челюсти, которую хочется ревностно поглотить целиком.       И Джостену не под силу разгадать, что по-настоящему вкладывается в заново исследующие тени его тела поцелуи, но от суматошных выкручиваний спины, вызванных ими, покрывало изрядно сбилось в складки, высекаемые на оголённых участках кожи поверх шрамов, которые Миньярд без труда прощупывает, внимающими ладонями спускаясь по пояснице к резинке мягких спортивок – ему безмерно нравится трогать, целовать, слушать, понимать настолько открывшегося и правдивого Джостена, который позволяет беззвучно и дотошно изучать расписанную на себе историю и идеальные в неидеальности черты и который честно верит скрытым, неподвластным объяснению чувствам; ему нравится надавливать на податливо проминающиеся мышцы, нравится ощущать его всего, в забвении далеко не сразу замечающего, как штаны вместе с бельём тайком спускают на середину бёдер.       Нил очнулся от потерянности сознания в момент, когда механически уронил взгляд на Эндрю, несвойственно себе оставившего укус внизу его живота, в котором тугой комок возбуждения растянул по телу томительную боль предвкушения от отсутствия должного удовлетворения – с соблазном лишь нагло играют, раззадоривают, доводят до крайней точки, и Джостен и представить не мог, что возможно так ужасно сильно кого-то возжелать: обмускуленные руки, с которых доверительно сняли повязки, с ветвистой цепью вен, крепко и слишком правильно держат его бёдра, хаотично разбросанный из причёски блонд волос изредка щекочет разгорячённую кожу, пуская стаи будоражащих мурашек, глаза… уверенные, затемнённые, совершенно не злые, удивительно откровенно смотрят снизу с взаимной страстью и даже преданностью – от одного вида метафорично покорённого строптивого Миньярда у него в ногах он готов кончить, но, блядство, ему ни за что не позволят.       Эндрю не стелится перед ним, нет. Он любит своенравно размазывать выделившуюся смазку по головке, как бы поддразнивая, и смешивать её со своей слюной – любит непревзойдённый эффект неожиданности, который производит на Нила резвым началом; ему нравится спускаться языком по длине, паточно облизывая, и не медля вбирать в рот по максимуму, активно двигая головой – ему нравится, как Нил жалобно выскуливает, опасливо сдерживая полноценный стон, прикусывая ребро ладони, и неосознанно запускает свободную руку в светлые волосы, добывая жалкую видимость контроля над ситуацией, но стоит ему посмотреть, как за горячей щекой Миньярда порой виднеются очертания собственного члена, услышать характерное звонкое причмокивание, почувствовать плотный обхват губ, как окончательно сносит крышу и теряется всякая грань между реальностью и поволокой обжигающего удовольствия.       В более здравом уме Джостен уже может детально восстановить почерк минета Эндрю, однако в процессе он настолько забывается в скользящих движениях и своих осторожничающих подмахиваниях бёдрами навстречу, что лишь механически сдерживает инстинктивно рвущиеся с губ тихие, ненарочные, подлые, но требовательные мольбы – он затыкается беззвучными стонами и вечно застревающими в горле комьями вздохов, которыми давится: если бы не тонкие стены, он бы точно ещё пару минут назад измучил голосовые связки и подавился неестественно дурманящей страстью, безвозвратно цепко охватившей рассудок. Нилу неподвластно представить, на какую вершину удовольствия его возводят, раз колени так норовят предательски соединиться прямо над головой Миньярда, только бы он не отрывался и, порой садистки замедляясь, истязал вдоволь.       От активных движений чужие волосы ажурно спали, но Джостену отчего-то хочется увидеть своё несомненно пошлое отражение в глазах, и он зачёсывает светлую чёлку, обращая внимание на короткую секунду, которой хватает, чтобы в неравнодушном взгляде ореховых радужек заметить плотную пелену в собственных и суматоху медных прядей. Миньярд не слишком быстр, но и не медлит: он трепетно внимает каждой неровности, и жадно целует, и сминает полюбившиеся, фетишизированные им крепкие бёдра – его сильнее вставляет и прёт от Нила, его удушенных в глотке стонов и подначиваний ускориться, чем от «крекерной пыли», и как же это, блять, бесит. Он готов стереть в кровь губы и разодрать горло, только бы выскоблить сжирающее чувство привязанности и непосильного притяжения, но с каждым рывком убеждается, что невозможно забыть бесконтрольный мандраж, съезжающиеся колени, из последних сил зажмуренные веки и плотно заткнутый ладонью рот.       То, что Эндрю всё быстро наскучивает, порой действительно выводит из себя: Нил не хочет, чтобы Миньярд отрывался от него. Он хочет, чтобы волнительная тряска оргазма поглотила его на подольше, чтобы она затянулась так же, как длинное, почти прощальное скольжение языка, самодовольно собирающее остатки спермы, и нахально внимательный взгляд, одаривающий вниманием даже незаметные изменения мимики.       Джостен не намеренно прижал голову Миньярда к себе в момент пика, а рефлекторно и ненасытно, эгоистично не желая распрощаться с животным удовольствием, но прекрасно его понимает, когда Эндрю без спроса припадает в голодном поцелуе с солоноватым оттенком, который своенравно размазывает по губам и нёбу. Нил даже не считает полноценной местью попробовать себя на вкус – напротив, он, разгорячённый, обвив талию и не менее жаркую шею, притягивает Эндрю до того близко, что их сбитые дыхания и грудные клетки сбиваются друг о друга, а непреходящая тряска собственных ног отдаёт по чужой спине. Свежие ссадины, полученные на тренировках, напоминают о себе из-за трения, но, по мнению Джостена, вратарь целуется до того и сладко, и по-хамски одновременно, что боль не отнимет его от наглых движений языка: он хочет раствориться в них до последнего, пока не дотлеет до голого фильтра.       Миньярд жалок, отчаян: кажется, вот-вот, и он сам расплавится в ставших для него открытием объятиях-оковах. Никому и никогда он не позволял так своевольно и по-хозяйски относиться к себе, а сейчас безнадёжно льнёт и карабкается к людскому теплу под не физической силой притяжения, будто там, в грудине Нила – нечто большее, чем земное ядро. Он в новинку настолько загорелся идеей близости, что его раздирают страсть и противоречие: злоба на чувства и слабость, взваленный груз прошлого опыта и горячее недоверие к появившейся маниакальной зависимости от нахождения рядом с тем, ради кого нарушил установленные правила и чьи поверхностные вдохи ловит в миллиметрах расстояния между припухших губ. И Эндрю не контролирует, как механически подворачивает таз навстречу чужой талой коже и заискивающе потирается, то ли желая выхватить сорванный стон, то ли испытывая самого себя, и как после этого, ловко подхватив парня под лопатками, спешно прерывается.       Нил впервые ощущает перепады температур настолько ярко – оголённую из-за задравшейся футболки поясницу обдаёт прохладой, когда он против воли взбирается на шаткие колени и рьяно хватается за деревянное изголовье, и проявившаяся чувствительность кожи раздражается от случайных скольжений чужих грубых джинс по бёдрам, порой различающим выделившуюся ширинку: Джостен уже не может представить болезненное томление, испытываемое Эндрю от мучительно долгого отторжения своей кульминации – сквозь дымку приятной усталости и потерянности он вообще не точно понимает происходящее, но доверие к выбору Миньярда подначивает не задаваться лишними вопросами, только облизать вмиг пересохшие в ожидании губы, и Эндрю, наверное, даже похвалил бы его иронично за то, что тот усёк правило не задавать вопросов, ответы на которые он знает заранее.       Однако Джостен никак не мог ожидать, что быстро почувствует неуверенно пробующее, влажное касание меж ягодиц – Эндрю впервые в жизни проникся кем-то настолько, что искренне изучает каждый закоулок без капли брезгливости: для него совершенно нетипично желание протолкнуть кончик языка глубже миллиметр за миллиметром, мягко растянуть тугие стенки и спровоцировать Нила на искрящее новизной ощущение неловкой открытости и уязвимости, от которого его позвоночник прогибается дугой, образуя полумесяц и угодно раскрывая мышцы, и крепче впиться в шрамированную кожу тогда же, когда чувствует, что Джостена скоро ведёт вбок от слабости и перед исследующими движениями внутри разгорячённой и трепещущей плоти, и заметной неопытностью в римминге, и усталости – и в безрассудстве страсти Нила пьянят безмерный интерес и хрупкое доверие к себе.       Всякий раз, когда Эндрю чуть изгибает язык, меняя угол, и плавно углубляется, педантично и неторопливо подготавливая растаявшего Нила, Джостена пробирает дрожью истомы и порывом протяжно выстонать заевшее в подкорке мозга имя: ему всё сложнее держаться на ногах и в шумных вздохах и подскуливаниях глушить распирающее предвкушение и лёгкий стыд, рдеющийся на щеках – до сих пор нелегко признаться, что сейчас он хочет Миньярда слишком сильно, чтобы и дальше терпеть грузное натяжение в каждой мышце тела. Нила охотно порывает податься самому, взбрыкнуть, показать истёкшую толерантность к ожиданию, но Эндрю как назло ловко и угодно лавирует внутри и ужасно цепко держит его бёдра – думается, от мощи хвата останутся собственнические синяки – и только однажды, но красноречиво касается восприимчивого ануса припухшими губами, отчего пальцы впиваются в изголовье кровати до режущего слух скрипа дерева. — Перестань…       Мгновенная пустота застаёт врасплох – Джостен не сразу оборачивается через плечо, непонимающе застывая в немом вопросе: неужели сделал что-то не так? спугнул? наскучил? но Миньярд, даже сейчас предательски нейтральный в эмоциях, лишь ложится сбоку, скучающе подпирая голову, и не выражает ничего за пределами испепеляюще спокойного ожидания. Не говорит и не намекает – конечно, понимает, что фраза вырвалась скорее ненароком – только в угоду себе изучает, как нахмуриваются брови и напрягаются плечи, как расправляется мощная спина, когда Нил неловко садится напротив, и снова сутулится, когда он почти незаметно подаётся вперёд в тщетных попытках, кажется, разглядеть хоть сколько-нибудь внятно выцарапанный на лице напротив ответ. — Ты ведь попросил.       Честно говоря, Нил такого и не помнит, но, глядя на совершенно серьёзное лицо, не находит повода сомневаться в правдивости слов – тут же догадывается, что мог сказать в сердцах от неловкости и нахлынувших эмоций. И Эндрю послушал без колебаний. — Но я не хочу… — покрывало неслышно захрустело в его сжавшемся кулаке, — заканчивать. — Тогда валяй.       Джостен истерически хмыкает. Скалится. Почти смеётся. Миньярд наглухо поехавший, если хочет, чтобы Нил подготовился сам – с недавних пор рядом с ним он доверяется себе не на сто процентов, а лишь на девяносто девять, и в его понимании мира это критически мало, но гордость, мразь, не позволяет выдать и секундное замешательство. И он вступает в игру, словно её инициатор, и через кажущееся бесконечным мгновение Эндрю с беззлобным упоением наблюдает, как расслабляются мышцы плеч, а чужие пальцы пусть и неумело, с осечками, но всё охотнее входят в подстраивающийся под их ширину анус: конечно, на самом деле Нилу неловко, но он знающе вклинивается в действительность, забавляется с неисправимой робостью своих стонов, щекотливо трогая чувствительные стенки и терзающе редко массируя простату, и стремится удерживать самоконтроль, чтобы от впервые настолько покачнувших равновесие эмоций не навредить самому себе.       Частота дыхания, возведённая до абсолютного максимума из-за болезненности и новизны ощущений, рваные движения натруженных мышц, удушенные стоны, ледяная поволока под застланными медной чёлкой ве́ками, призывно смотрящая прямо на него, своенравно манят Эндрю подчиниться порывам несвойственной восприимчивости к ответному нахальству. И Нилу странно нравится этот впервые проявившийся настолько томно внимательный к каждой мелочи, оценивающий взгляд с оттенком пошлости, который сопровождает всякий вздрог, всякую линию тела, виднеющуюся из-под скомканной футболки, и отголосок звука, что он даже проникается сперва показавшейся издевательством утехой; почему-то он желает показаться лучше, чем он есть, но тогда он обманет. Солгать сейчас, когда Миньярд слишком безмолвно откровенен, он, до сих пор отчётливо чувствующий каждый поцелуй на теле, себе не позволит – зашьёт рот или замкнётся, только не ложь.       И, конечно, он держит негласное обещание: он совсем не врёт, не драматизирует, когда измученно роняет ужасно потяжелевшую голову и снова карабкается ею вверх, обрывает скомканные вздохи и жмурит глаза, гибко извиваясь позвоночником, сжимает покрывало и нетерпеливо елозит на почти непослушных пальцах. Он, возможно, слегка заигравшись, предоставляет зрелище во всей похабной красе, несознательно, но с удовольствием пожирая едва уловимую в воздухе одобрительную реакцию и укоренившееся возбуждение.       И Джостену хочется растянуть тот хрупкий момент, когда спина покрывается мурашками от прохлады остывшего постельного белья, а Эндрю делано равнодушно нависает над ним: Нил ведь ясно видит предназначенный только для него отголосок трепета в карих радужках и осязает волнительное предвкушение, повисшее в миллиметрах между телами. Миньярд не решается: он испытывает неизмеримо многое за раз, теряясь в хаосе ощущений – близость, уязвимая открытость, доверие, страх, сладость и истома, и, наверное, впервые не знает точно, что делать; он не откликается на своё имя – Джостен зовёт сквозь дымку как будто опасливо, слишком бережно, и поначалу Эндрю почти не чувствует его ловкие пальцы, отстегнувшие ремень и подлезшие под ширинку, его бессвязный, дурманящий и, кажется, успокаивающий шёпот в ухо. Ему хватает того, что он и с закрытыми глазами искренне вкушает присутствие Нила рядом.       Безумно рядом – настолько, что Миньярд чётко ощущает пылко обволакивающее кожу тепло хриплого стона, самовольно сорвавшегося с губ чуть поодаль от его скулы, и контрастно неосязаемое прикосновение к пальцу, будто скромно заискивающее поддержки. Эндрю едва сжимает доверительно раскрывшиеся для него ладони, но даже столь простая ласка до того волнительна, что ему хочется взыскать с неё, с себя больше, взять возможный максимум от своих слишком внимательных к мелочам первых скольжений внутри, и Нил как по наводке подаётся навстречу, повторившимся касанием то ли привлекая потерянное внимание, то ли различая не озвученное намерение: Джостен чувствует мелькнувшую перемену в собственнической хватке, в незаметно ставших более требовательными движениях, в дыхании – Эндрю видится стремительно теряющим выдержку, пусть и не позволяющим себе причинить боль.       Он ухватывает плёнку грузных выстанываний на контуре искусанных губ тяжёлым поцелуем, вдавливает чужие костяшки в пышный матрас и обжигается огнём тёмно-рыжих вьющихся прядей, щекочущих его лоб с едва проступившей от нездоровой температуры тела испариной. Он самозабвенно теряет контроль над происходящим и осмеливается полностью отдаться Нилу и воле случая: расслабляясь мышцами, абстрагируясь от комнатной прохлады, гуляющей по горячим плечам, позволяя вырвать ладонь и болезненно стиснуть свой бок и уткнуться в чувствительную шею. Джостен же надеется, что приятно терпкий запах Эндрю намертво въестся в рецепторы, лишь бы не утратить ощущение опоры – то, как Миньярд всё размашистее толкается бёдрами, звонко встречаясь с раскрасневшейся кожей его ягодиц, и как он отвечает сокровенно тихими стонами-мычаниями, заставляет Нила лишаться последней веры в реальность.       Нилу действительно нравится, что Миньярд, похоже, уже не совсем осознанно, но бескомпромиссно раскрепощает его, раскрывает для самого же себя, пусть и странными методами, заставляет проникаться и отзываться, жить по-искреннему – Джостену ведь едва ли не впервые доставляет отвращение мысль недосказать или сбежать. Он посвящает Эндрю свою дрожь тела, сорванный голос и пристрастие к новому ощущению наполненности, своё терпение к натяжению и проявляющийся изгиб позвоночника; он не знает, что в который раз прививает Миньярду убеждение, что наедине с кем-то может быть хорошо, что чьи-то касания не будут мерзостными и безжалостными, а голос в опасной близости к уху – такой же необходимостью, как и неутолимая жажда красноречивых поцелуев, теряющихся в забвении, и безмерная тактильность.       Джостен инициативно подстраивается под резвый темп, глубже прогибаясь в пояснице и почти сталкиваясь беспорядочно вздымающейся грудью с торсом Эндрю, что открывает ему совершенно новое удовольствие: особенно сильно чувствовать сексуальное напряжение Миньярда внутри себя и свою дико будоражащую восприимчивость к нему, его искреннее желание попробовать существовать в унисон и оттого беспощадно сбитое придыхание. Нил не может распознать только настроение движений: в них нет места порой присущей Миньярду грубости, как и противно осторожничающей мягкости – думается, что вкладываемая в приносимые ощущения двойственность затыкает дыру недосказанности о доверии и взаимопонимании. И лишь исключительный раз Эндрю обходится определённо жестоко – когда приглушает собственные стоны и замедляется, чтобы расслышать обессилевший мандраж голых бёдер Джостена и показавшийся мученическим звон голоса.       Окрепший хват пальцев врезается в кожу до её побеления, высказывая секундно застывшему Миньярду не озвученную в словах эйфорию: в усталой слабости Нил уязвим вплоть до голосовых связок, скованных оргазмом, и обожжённых лёгких, в которые едва проникает душный кислород – дыхание порывисто до боли под рёбрами. Но ему хватает сил ответно сжать вновь взятую в поиске поддержки ладонь, прочувствовать натяжение мышц и вынужденную сбивчивость движений тела Эндрю и краем глаза подметить расплывчато любопытный взгляд из-под прикрытых век, направленный на силуэт его подрагивающих ресниц и пунцовые щёки, заставляющий слегка отвернуть лицо в смущении. Вряд ли у него разрешения спрашивают, однако Джостен всё равно немного кивает, подтверждая неизвестную мысль – почему, сам не уверен, но уголок чужой губы вымученно дёргается вверх в издевательской усмешке.       Заострённые, для кого-то агрессивные черты внешности Миньярда конвенционально привлекательны и когда он сосредоточен, и когда он раздражён или, что реже, радостен, и даже когда обыденно не выражает и оттенка всякой эмоции, но сейчас, в минуты впервые взявшего верх правдивого удовольствия, неаккуратная россыпь светлых волос, назло застлавшая чистое лицо, и прикусанная раскрасневшаяся губа выглядят едва ли не нереалистичными в особенном совершенстве, и Нил безо всякой лести убеждён, что неординарная красота момента отпечатана на каждом сантиметре его напряжённого тела. Он только лишь наблюдает, как Эндрю будто вновь уходит от оргазма, до невозможного растягивая фрикции и задерживаясь на месте дольше нужного, и тщетно укрощает кошачий изгиб поясницы, стоит ему наскоро отстраниться и испачкать неожиданно дрогнувший пресс Джостена спермой.       Позвоночник Миньярда округлился в грудном отделе, склоняя поникшую голову над Нилом, точно как в надломленной позе ангела, измученного болью от вырванных крыльев. Только вот Эндрю вовсе не небожитель: он совсем по-человечески, пусть тихо, но грузно и отрывисто дышит, сгребая и сжимая тёплую ладонь Джостена в свой кулак, по-живому выскабливает последние силы на резкое движение руки, задирающее краешек давно закинутого почти в изножье одеяла, чтобы со скрытой заботой обтереть им чужой живот и спихнуть загрязнившуюся тряпку в сторону, и, прищурившись, исподлобья, едва ли не пугающе засмотреться на терпеливо выжидающего парня. И Миньярд лишь сейчас в полной мере замечает хаотично разбросанную по подушке рыжину волос и картинно мягкую розоватость израненных щёк, к которым его тянет припасть ненавязчиво близко, доверительно облокотившись на Нила.       И Эндрю отчего-то играючи мимолётно-воздушно касается его разгорячённой скулы губами. Не поцелуй – кроткий комплимент. Благодарность.