Пятница тринадцатое

      — Так ты помнишь, какой сегодня день?       — Чего? Двенадцатое? Дазай, у меня полно работы, давай мы займёмся твоими загадками как-нибудь в другой раз.       И Чуя в самом деле садится работать. Вот так просто: сбрасывает звонок, а затем наверняка утыкает свой глупый нос в бумаги. Или чем ещё он там занимается в мафии.       Дазай недовольно таращится в экран мобильного. Он чувствует кожей под бинтами, как пялятся на него коллеги из разных углов агентства, избегая лишний раз попадаться на глаза. Настроение паршивое. В какой-то момент утра даже закралась давно забытая идея забраться на крышу подальше от людных мест и пораздумывать над желанием сделать шаг вперёд. Как в старые добрые времена.       — Тёмное время в светлой семейной жизни? — сочувственно спрашивает Йосано.       Она единственная, на кого настроение Дазая не оказывает никакого воздействия. Закалённая Огаем дама.       Дазай отмахивается.       В течение дня он ещё трижды проверяет дату в календаре, даже уточняет её у Куникиды, который кажется больно уж притихшим. У Дазая нет настроения тормошить его.       Тринадцатое июня, всё как он и думал.       В конце концов, Чуя правда бывает занят. Дазай прекрасно понимает, сколько у него дел, но это не отменяет того, что внутри противно ворочается червячок обиды. Сама эта обида Дазая бесит, как бесит и то, что Накахара не удосужился вспомнить об одном дурацком, тупом, бесполезном, неловком… И самом раздражающе любимом дне Дазая в году.       Он уходит из офиса пораньше. Никто не останавливает.       — Ты сегодня рано.       Чуя выглядит замечательно, сидя за рулём своей машины. Дазай удивлённо моргает, гадая, чего это он ждёт на парковке так рано. Неужели…       — Да-а, знаешь ли, тринадцатого у нас всегда короткий день, — гадко ухмыльнувшись, тянет Дазай.       Вид Чуи странным образом помогает поднять настроение со дна. Даже вселяет надежду, что Накахара весь день притворялся, — хотя совсем в этом плох! — и на самом деле помнит. Помнит, почему на их пальцах одинаковые кольца. Помнит, с каких пор они живут в одной квартире и почему у входной двери глупые крючки для двух пар ключей. Помнит, как прямо и открыто смотрел в глаза ровно пять лет назад, а потом прохрипел заветное «да», от которого у Дазая странно подпрыгнуло сердце, в тот день никак не желающее быть взятым под контроль.       — Не удивлюсь, если это ты придумал и записал очкарику в блокнот, — хмыкает Чуя.       Он коротко прижимается губами к губам Дазая, поглаживает кончиками пальцев его шею. Приветственный поцелуй, совсем не похожий на те, что Чуя дарит ему в особых случаях. Да, Дазай уверен, что сегодня случай особый.       А его глупый крошечный муж об этом не помнит.       Следующие полчаса Дазай пропадает в своих мыслях, цепляясь взглядом за всё подряд. Начало вечерних пробок за окном машины, пальцы Чуи, уверенно перестукивающие по коробке передач, покачивающаяся подвеска на зеркале заднего вида. Маленькая собака в шляпе. Около семи лет назад она казалась смешной, а сегодня почему-то вызывает раздражение и желание сорвать.       Дазая злит то, что всего лишь одна забытая дата вызывает в нём столько противоречивых эмоций. Если бы кто-то сейчас рассказал об этом ему прошлому, он бы гадко рассмеялся и заявил, что это полная чушь.       Он всегда был плох в том, что касается демонстрации чувств. Потребовалось два года морочить мозги Накахаре и самому себе, чтобы признать — да, никуда не делись те сложные эмоции, что зародились ещё во времена его мафиозного прошлого. Пришлось взращивать в себе способность не деформировать эти сложные чувства в колкие насмешки.       В первую годовщину их свадьбы — Дазай всё ещё замирает и слепо таращится на кольцо на пальце, когда слышит это слово, — Чуя устроил им домашний ужин. Ничего необычного, но в ночь после ужина Осаму скрутило такими чувствами, что пришлось вспоминать уроки по переживанию панических атак. Сложно подготовиться к тому, чтобы уверовать, будто кто-то желает быть с тобой рядом настолько, что готов отмечать пройденные этапы. Запоминать даты. Устраивать ужины. Чуя тогда ошарашенно гладил его спину и молчал, пока Дазай сам не нашёл в себе сил выдавить горькое «спасибо».       Вторую и третью годовщины они не отмечали — командировки Чуи не подчинялись законам семейных праздников. Дазай в какой-то степени даже выдыхал спокойно, поскольку все эти даты пугали его так сильно, что хотелось лезть под стол. Однако, получив оба раза от Чуи глупые сообщения с поздравлениями, Дазай признался сам себе, что невероятно этого ждал. В третью годовщину они дополнительно обеспечили друг другу горячий секс по телефону, и после этого страх Дазая уделять внимание особым датам отступил куда-то в темноту.       В четвёртую годовщину сюрпризов не было, зато они приняли совместное решение взять отпуск и три дня провели на горячих источниках, где отсыпались на год вперёд.       Пять лет. Столько, сколько он и прожить-то не планировал, будучи в рядах мафии, завёрнутый в бинты и километры ненависти к окружающему миру и себе в первую очередь. До рыжего всполоха перед глазами всё казалось невыразимо простым и точным.       Чуя, вопреки своей человеческой простоте, сделал жизнь Дазая непривычно заковыристой. В первую очередь пришлось копаться в себе, после — в их, о боги, отношениях.       Последняя отчаянная попытка дать Накахаре морального пинка тоже оборачивается провалом:       — Сегодня Ацуши тринадцать раз упомянул в своей речи Акутагаву.       Чуя сдавленно хмыкает, как делает всегда, когда пытается сдержать смех.       — Я устал считать, как часто о нём бубнит Рюноске.       Дазай вжимается спиной в кресло. Глупый, забывчивый Чуя. Несмотря на регулярные подколы со стороны Дазая, тот ужасающе часто проявлял как чудеса дедукции, так и невероятную проницательность. С какой стати сегодня он ведёт себя так, что желание бросить в него заявлением о разводе до отказа заполняет салон автомобиля?       Больше он за дорогой не следит, и на Чую не смотрит тоже. Крутит и крутит в голове мысль о том, как в квартире отчитает горе-супруга и заставит отрабатывать прощение каким-нибудь интересным образом. Дазай быстро отвлекается на мысли о том, что такое загадать бы Накахаре, чтобы тот был в достаточной мере оскорблён, но не настолько, чтобы они устроили ссору. Настроение пусть и паршивое, но засыпать в одиночестве Осаму постыдно отвык.       — Вылезай давай.       Погрузившись в мысли, Дазай пропустил, как они подъехали к бару. «Люпин» блеклой вывеской внимания привлекает мало.       — Зачем? — не успев взять себя в руки, он растерянно таращится то на Чую, уже открывшего дверь машины с его стороны, то на вывеску, тускло мерцающую за его спиной.       — Опрокинем по стаканчику. Пятница же.       Пятница, ага.       Дазай внезапно чувствует себя слишком усталым, чтобы куда-то идти.       — Не сегодня.       — Нет, как раз сегодня.       Осаму щурится, рассматривая Накахару. На лице Чуи мелькает что-то, за что Дазай цепляется, как за очень рыжий и крикливый спасательный круг.       — Ты не забыл, — спустя секунды молчания охает он, ни капли не смущаясь своего удивления.       — Не понимаю о чём ты, — закатывает глаза Накахара, торопливо отворачиваясь.       Дазай ловит себя на чувстве, которое, как он думает, похоже на чувства Кенджи, когда тому предлагают поговорить о работе в полях и уходе за коровами. Обозначить его одним словом сложно, но этого никто и не требует. Он выскальзывает из машины, оставляя остатки обиды мариноваться в комфортном салоне.       — Чуя всё по-о-омнил, — Дазай ластится к нему сзади, с задорной улыбкой принимаясь ощупывать талию ладонями, а шею — губами.       — Отцепись, пиявка, — шикает Чуя, не вкладывая в это особой злости. — Конечно, я помнил, идиот. Было даже забавно смотреть на твою надутую морду, знаешь.       — Ни капли жалости.       — Я мафия, Осаму, о какой жалости ты говоришь?       — О жалости к любимому мужу?       — Прибереги драму на потом. Заходи уже, — отмахивается Чуя, закатив глаза.       Дазай примечает, как налёт смущения набегает на щёки Накахары. Что ж, это и правда можно оставить на потом. Осаму тоже не сидел сложа руки, и его небольшой сюрприз ожидает в квартире, заботливо упрятанный в кладовку.       В баре слишком темно, чтобы можно было рассмотреть обстановку. Дазай хмурится, знакомо обостряется слух: шорох, чей-то шёпот в глубине зала…       — С годовщиной!       Разноголосый вопль впивается в уши, и вместе с этим помещение внезапно наполняется светом. Длинные гирлянды на стенах, свет которых так нравится Дазаю во время зимних выходных, маленькие светильники, развешанные над столами. И какие-то ужасные неоновые палочки в руках членов агентства, выстроившихся в глубине крошечного бара.       Сложно сдержать улыбку, но это и не требуется. Дазай разглядывает яркую ухмылку Йосано, серьёзное лицо Куникиды, держащегося так, будто он всё ещё на работе, довольного Ацуши, что-то втолковывающего Акутагаве и тычущего в его бледное лицо неоновой палочкой. Члены мафии тоже здесь. Даже выглядят непривычно, не облачённые в вечно чёрные наряды. Гин прекрасна в тёмно-синем платье, Каджи выделяется ярче всех в абсолютно уродливом ярко-оранжевом пиджаке. Дазай мысленно подмечает, что отсылки к плохому вкусу в одежде делать стоило явно не в сторону Чуи. Но это уже в прошлом. Теперь на замечания о дурном вкусе он неизменно получает «да, я ведь выбрал тебя» в ответ.       И все эти люди…       Собрались здесь, потому что знают, что они оба выбрали друг друга.       Глаза его мужа сияют ярче всех собранных вместе гирлянд, когда Дазай оборачивается на него.       — Не слишком? — шёпотом уточняет Чуя, его пальцы крепко и уверенно сплетаются с пальцами Дазая.       — В стиле Чуи, — хмыкает Осаму, чувствуя, как на языке вертится слишком много всего. — За пять лет муж научился водить меня за нос.       — Это того стоило.       Ответ Чуи заглушается хлопком открытой бутылки шампанского, затем довольным воплем Каджи. Дазай же ощущает, как в груди пузырится нечто, похожее на это самое игристое. Воздушное и немного колючее.       Следующие несколько часов превращаются в круговорот странного, эксцентричного веселья. Откуда-то появляется неизменный бармен, который, кажется, совершенно не изменился с тех пор, как Дазай сидел здесь ещё подростком. Он вежливо кивает и даже улыбается, а Дазай позволяет себе на короткое время вспомнить об Одасаку. Был бы он рад, увидев, где сейчас оказался Осаму?       — … а когда он решил отметить годовщину моего вступления в мафию, то позвал поплавать на катамаране, — голос Чуи слегка срывается от сдержанного хохота. — Понятия не имею, что этот индюк себе надумал, но где-то на середине озера он решил добраться до берега вплавь.       Да, Ода был бы доволен.       — Да он струхнул, это же очевидно, — выпившая Йосано со знанием дела тычет пальцем в надувшего губы Дазая. — Столько раз мне заливал, как втрескался в напарника ещё тогда…       — Меньше слов, дорогая, — Дазай спешно оказывается рядом, с лучезарной улыбкой забирая у Акико бокал и сверкая глазами на злорадно усмехающегося Чую. — Должна же остаться по крайней мере доля секретов.       — Доля… Ах!       Йосано резво соскакивает с барного стула, очень быстро потеряв нить разговора. Дазай прослеживает, как она излишне грациозно цокает шпильками в сторону входа, где застыли три новые фигуры.       Мори, Коё, Фукудзава.       Дазай, не сдержавшись, прыскает, когда они один за другим подходят, чтобы сдержанно поздравить обоих. Чуя долго о чём-то шепчется с Коё, а Фукудзава выдаёт целую речь о важности взаимопонимания и уважения, от которой обоим становится немного неловко и весело. Послушать собирается всё агентство, Куникида кивает с полной серьёзностью, что ещё больше Дазая веселит. Мори поздравляет кратко, и Чуе приходится пихать Дазая локтём, чтобы тот не акцентировал внимание на том, как чувствуется в его словах влияние директора агентства. Осаму смутно представляет, как эти двое репетируют свои речи, сидя где-нибудь у камина, а затем едва может согнать дрожь с пальцев.       Надолго они не остаются. Удаляются столь же внезапно, как и пришли, оставляя маленький хаос внутри крошечного бара без надзора.       Спустя какое-то время Дазай обнаруживает себя за столом с девушками, где Гин и Йосано учат Кёку, Хигучи и Наоми читать предсказания по картам Таро. Это кажется даже забавным. Ровно до тех пор, пока настойчивые предложения взглянуть на будущее его брака не вселяют в Дазая ужас. Он сбегает под совершенно идиотским предлогом, ловя краем глаза забавляющееся выражение лица Чуи, что на другом конце зала слушает пьяные россказни Тачихары.       Следом он попадает в непонятный цикл: выпить, поговорить, покурить, поговорить, выпить. Каждый раз с разными людьми, и он постоянно теряет из поля зрения Чую, хотя находят они друг друга тоже быстро.       Затем следует череда тостов, один нелепее другого. Смущённое бормотание Ацуши сменяется тихим голосом Кёки, странной речью Рампо, затем пьяными шутками ниже пояса от Каджи, монотонным бухтением Рюноске, которого спасает только уверенность сестры рядом. Заканчивается всё рыданиями расчувствовавшейся Наоми, которую брат уводит выпить воды и переварить то, что «любовь так сложно удержать».       Ближе к концу вечера, когда у Дазая есть силы только на то, чтобы опираться на плечо Чуи и пытаться незаметно для всех перебраться пальцами с талии к его заднице, тот ворчит ему на ухо:       — Думаю, это к тебе.       Дазай поднимает голову, чтобы застыть в некотором недоумении.       Анго Сакагучи с серьёзным видом маячит в проходе. Дазай невольно даже начинает сравнивать его с Куникидой: нелепое выражение лица этим вечером украшает обоих.       Дазай даже не думает острить. За прошедшие годы их отношения хоть и не стали тёплыми, но напряжение выровнялось достаточно, чтобы они спокойно могли находиться рядом. Даже перекидываться парой слов и делать вид, будто всё всегда было в порядке. Сложно сказать, что испытывает Дазай по этому поводу, но Чуя научил его, что за дружбой порой тоже стоит тяжёлый труд. Дазай верит своему мужу, потому что тот не испытывает абсолютно никакой привязанности к Сакагучи, но всё равно предлагает Дазаю свои размышления по поводу сложностей в их отношениях. Накахара в целом за все годы вместе предстал куда более рациональным, чем могло бы показаться на первый взгляд. Осаму много чего открыл в Чуе, и это ему нравится.       Анго немногословен. Они выходят в прохладный вечер и синхронно закуривают, хотя оба бросили давным-давно. Дазая это даже смешит, а Анго одаривает его слабой улыбкой, наполненной чем-то тоскливо-добрым.       Они молчат пару минут, пока дотлевший край фильтра не начинает подкрадываться к кончикам пальцев.       — Я рад за тебя, Осаму, — роняет Анго ровно в тот момент, когда падает на асфальт его докуренная сигарета. — И он тоже был бы рад.       — Знаю, — отвечает Дазай.       Впервые за долгое время ему не хочется скривиться от упоминания этим человеком Одасаку. Дело во времени или в чём-то ещё, он не знает.       — Никогда не думал, что скажу такое, но… — Сакагучи прочищает горло, словно слова даются ему с трудом. — Накахара, вероятно, единственный, кто действительно может удержать тебя от необдуманных поступков.       — О, — хмыкает тихо Дазай. — Он часто пытается. Да.       На большее у них обоих не хватает сил. С тихим «до встречи» Анго ныряет в салон чёрного автомобиля, ждущего на другом конце улицы.       Дазай смотрит ему вслед, пока за спиной не раздаётся тихое:       — Поедем?       Чуя выглядит усталым, но довольным. В гуще волос запутались блёстки, которыми Наоми целый вечер осыпала всех вокруг, на щеке — следы от помады Йосано. Дазай мог бы устроить сцену ревности, если бы сам не имел такой же след. Эта женщина неудержима в своём пьяном веселье.       Они не прощаются. Куча пьяных коллег наверняка задержит их ещё на несколько часов, если они рискнут спуститься вниз снова. Дазай же принимает решение втянуть Чую в неспешный благодарный поцелуй, когда они оказываются в машине. Собака в шляпе, висящая на зеркале, вновь кажется ему очень даже забавной. Дазай качает её пальцем, весело улыбаясь в губы Чуи, пока тот не начинает недовольно ворчать.       — Поехали уже, у меня ещё час назад член встал.       — А выглядел недотрогой.       — Ты потерял бы уважение коллег, нагни я тебя прямо на барной стойке.       — Почему это сразу меня? — изумляется Дазай.       Остаток пути до дома они проводят в шутливых спорах, к которым так привыкли. Тишина между ними часто кажется Осаму ненастоящей. Чуя слишком шумный по своей натуре, чтобы держать любые эмоции в себе, будь то гнев, горе, возбуждение или что-то ещё.       Дазаю этим вечером тоже плохо даётся самообладание. Он щиплет Чую за бедро, пока они едут в машине, зажимает его в лифте, когда поднимаются на нужный этаж, стаскивает надоевший пиджак уже в прихожей, игнорируя ворчание и что-то о «пьяных извращенцах».       Но Дазай не пьян. Не настолько, чтобы не осознавать, что возбуждение внутри него — настоящее.       — У меня есть подарок, — вспоминает он, на ходу скидывая туфли.       — Надеюсь, это уборка чёртовой квартиры, — прилетает недовольное в спину.       Дазай шуршит в кладовке, разгребая завалы, которые сам и создал, чтобы Накахара точно не нашёл его сюрприз. Откидывает в сторону старые шляпы, сноуборд, коробки с обувью, ящики со старыми секс-игрушками, стопки книг, брошюр, запасы медикаментов, ножи, мачете… Мачете? Истории появления этой штуки Дазай не помнит. Ну и ладно.       Чуя потягивает воду, стоя к Дазаю спиной на кухне.       — Вот, — роняет Осаму.       На шею Накахары опускается тонкая капроновая ткань. По краям она завершается шёлковыми лентами.                            Не требуется много времени, чтобы Чуя понял, что к чему.       — Нихера себе, — роняет он, резко оборачиваясь.       Дазай успевает натянуть на лицо призывную улыбку. Пусть он и изучил Чую уже давно, пусть может с лёгкостью ответить, какие желания скребутся в этой сложной голове, но червячок сомнений всё равно под рёбрами сидел. Вдруг не понравится, или это слишком, или нужен был другой цвет, другое время…       — Чуя слишком часто поёт оды о моих ногах, — последние капли смятения быстро скрываются за ехидной уверенностью, любимой личиной Дазая.       — Не так часто, как ты о моей шее, — скалится в ответ Чуя. Дазай перечить не спешит, а потому он продолжает: — Раз уж на то пошло, у меня тоже есть подарок.       — Я ещё не закончил, — встревает Дазай.       Из-за спины он являет свету бутылку вина. Какого-то там года, какой-то там страны. Разбирается он всё ещё плохо, но консультанты в любимом магазине Чуи прекрасно знают вкусы постоянного клиента.       — Неплохо.       Накахара с улыбкой дёргает бровью, но на этикетку смотрит лишь бегло. Куда больше его интересует капроновая ткань, которую он потирает пальцами, переводя взгляд с неё на Дазая. Изучающий, предвкушающий, манящий.       — Твоя очередь, — разрешает Осаму, ставя бутылку на стол. Открыть её они успеют позже.       — Идём.       В спальне темно, пока Чуя не включает слабую подсветку под потолком. Дазай называет это «БДСМ-освещение», Накахара только закатывает глаза. Неяркий синий свет нравится им обоим, добавляет интимности. А Дазай ещё не успел признаться, что красный ему больше по душе — рыжие волосы Чуи, окутанные им, притягивают взгляд сильнее всего. Совсем не так, как при алом свечении Порчи. Иначе. Благороднее, призывнее.       Пока он грезит о Чуе, распростёртом на простынях, предмет его мечт недовольно тычет пальцем в рёбра.       — Не знаю, что ты там нафантазировать успел, но, в общем… Вот.       — Много чего, — расширяет улыбку Дазай.       И тут же распахивает глаза, потому как в ладонь ему ложится кожаный, плотный поводок. Слюна скапливается во рту, и на мгновение Дазай жалеет о богатстве своей фантазии. Нет, это невозможно. Он сам себе насолил, годами испытывая терпение Чуи на прочность шутками о псах и ошейниках.       В сексе они пробовали многое, правда. Вот только Чуя отказывался от поводка, раз за разом воспринимая предложение Дазая в штыки, прекрасно памятуя о бесконечных раздражающих подколах. Сам же Осаму глупо делал вид, что пропускал мимо ушей комментарии Чуи о прелести чулок на длинных ногах. Это казалось странным и неправильным, будто тонкий капрон мог пропустить через себя слишком много чувств.       Все стены давно разрушены. Бояться нечего, а потому они оба стоят сейчас здесь, изучающе вглядываясь в лица друг друга.       — Прежде чем открыть рот, подумай дважды, — предупреждает Чуя, постукивая пальцем по поводку в руках Дазая.       Как назло, думать не удаётся вовсе. Дазай крепче стискивает в пальцах кожаный ремешок, будто взвешивая. На чаше весов доверие Чуи, собственное возбуждение и желание.       — Иди сюда, — роняет Дазай, протягивая свободную руку.       Их пальцы сплетаются, и он тянет мужа за собой, собираясь привычно упасть спиной на матрас. Ему нравится вес Чуи сверху, нравится, как он заземляет и возвышает одновременно, окружая тяжестью и силой. Накахара довольно хмыкает, отпуская искру напряжения, что сковала его плечи минутой ранее.       — Я провонял алкоголем и женским парфюмом.       — Не страшно, — отмахивается Дазай, уже готовый вцепиться зубами куда-то в район чужой шеи.       — Страшно, — Накахара оттаскивает его за плечи, усмехаясь на недовольное выражение лица. — Ты тоже смердишь.       — Очень мило.       — Я сам натяну эти штуки на твои ноги, если кое-кто перестанет пререкаться.       Ультиматумы Чуя научился ставить отменные, к раздражению Дазая. Перспектива понаблюдать, как Накахара старательно будет раскатывать чулки по длине ног, подбивает потерпеть ещё немного.       Планы на быстрый душ рушатся, как только Осаму оказывается прижат к стене душевой кабины. Скользящие вдоль тела поцелуи и прикосновения делают его мягким и ленивым, а горячая вода не может сравниться с жаром, разгорающимся в теле. Он обнимает Чую за талию, вжимается в его живот своим в интимном объятии, то и дело бьётся лопатками о стену, ни капли не жалея о распущенности своих рук. Их дыхание схоже по температуре с паром, заполняющим тесное пространство, и в какой-то момент Дазай оказывается дезориентирован, обнаруживая себя развёрнутым и с пальцами в заднице. Спины касаются жалящие поцелуи, кое-как помытые волосы быстро оказываются в кулаке Накахары, он изводит его методично и умело, но не даёт достигнуть пика. А Дазай хочет увидеть его, разогнать всё это марево и всмотреться в Чую, будто не насмотрелся ещё за столько лет.       — Ужа-ах! Ужасный Чуя, — его хватает только на шипение, когда полностью изнеженное тело заставляют вывалиться из душевой кабины и наспех обтереться полотенцем.       — Да-да, я понял, — голос Накахары груб. — Топай в спальню.       Последние слова для верности он сопровождает шлепком по уже покрасневшей заднице. Дазай швыряет в него полотенце, от которого Чуя, конечно, умело уворачивается.       В несколько широких шагов, подгоняемый тяжёлым дыханием сзади, Дазай достигает кровати. Он не успевает даже сморозить колкость, дабы подогреть рвение Накахары: тот уже прижимает его к постели, с силой раздвигая длинные ноги. Поцелуи пропитаны нетерпением и жаждой, заставляют цепляться пальцами за мокрые волосы и сдавленно ругаться от схожих ощущений. Осаму плывёт. Плывёт от лихорадочного жара, с которым Чуя шарит руками по его телу, от сбитого пульса, который никак не удаётся взять под контроль, от тугого возбуждения, жалящего мышцы.       — Будешь… Выполнять обещание? — вопрос тонет в терпком запахе кожи Накахары, которую он пятнает укусами.       Чуя сухо смеётся где-то в районе его груди, крепче сжимает пальцами бока. А мгновение спустя Дазай не может удержаться — на выдохе выгибается, сгребая в кулаки несчастное покрывало, потому что его муж — прямо там, где горячее всего. Обводит губами давно уже твёрдый член, оттягивает яйца и сильнее раздвигает локтями колени. Дазай не против — такое натяжение в мышцах ему нравится.       Долго его эйфория не длится. Чуя отстраняется столь же резко, как соскользнул вниз, и начинает рыскать ладонями по сбитой постели. Дазай тяжело хрипит, на чём свет стоит проклиная эти несчастные чулки.       — Я выброшу их в окно, если не прекратишь медлить, — он огрызается всерьёз, чем заслуживает лишь недоверчиво приподнятую бровь.       — Помоги найти лучше, чем языком чесать, — бурчит Чуя, осматриваясь вокруг.       С недовольным бормотанием Дазай заставляет себя поднять тяжёлое от истомы и напряжения тело. Нужное сразу обнаруживается там, где секунду назад была его спина.       Нужное, и кое-что ещё, о чём он едва не забыл. О, было бы большим упущением.       — Посмотри-ка на меня, — сладко тянет Осаму, резво садясь и цепляя чужой подбородок пальцем.       Чуя вскидывает взгляд, и Дазай на секунду теряется. Прямой, цепляющий, прожигающий до самых нервных окончаний под кожей. Желание нырнуть ниже и втянуть Чую в очередной долгий поцелуй почти непреодолимо, но сейчас у него есть задача поинтереснее. Боги, как же долго Осаму этого ждал.       Поводок легко цепляется карабином за пряжку чокера, который Накахара не снимал даже в душе. То ли предусмотрительно для этой цели, то ли просто забыл — не имеет значения. Дазай рад, что всё так, как оно есть.       Он осматривает получившуюся картину и почти сразу заключает — великолепно. Полностью обнажённый Чуя, устроившийся перед ним на коленях, — великолепен. Чокер, плотно облегающий его шею, получивший продолжение в виде ремешка-поводка, — прекрасен. Растрёпанные и влажные волосы Чуи, беспорядком спускающиеся на плечи, секундное удивление, мелькнувшее в глубине его глаз, вызов, мгновенно украсивший острые черты лица, — всё гармонично. Божество, засевшее в его муже, наверняка заранее знало, во что превратится с годами его сосуд, иначе как объяснить, что судьба привела его именно в это тело?       — Хороший…       — Пизданёшь что-то про хорошего мальчика, — отрезает Накахара, прищурив глаза, — сломаю челюсть сразу.       Дазай отсекает его гнев острой, как лезвия всех ножей Чуи, улыбкой, а затем приправляет свою уверенность быстрым, но глубоким поцелуем. На пробу тянет за край поводка — совсем слабо, прощупывая грань, за которую Чуя готов будет зайти. Здесь ведь как в приручении? Действовать постепенно и осторожно.       Остаётся надеяться, Чуя никогда не узнает, что первые мысли Дазая при виде него с поводком были о приручении диких животных.       Он кончиками пальцев чувствует, как напрягаются плечи Накахары, но тот подчиняется лёгкому натяжению: жмётся к губам, кусает яростно, царапая ногтями бедро Дазая. От осознания, что пышущий своеволием и темпераментом Чуя сейчас подчиняется давлению полоски кожи на шее, в паху стреляет таким напряжением, что приходится на мгновение сжать челюсть. О, Дазай уже представляет, какой простор для действий откроется ему впоследствии. Как он сможет натягивать поводок, чтобы заставить Чую, седлающего его, ускорить темп; как велик будет соблазн обмотать кожаный ремешок вокруг кисти и прогнуть Накахару в спине, пока тот будет глушить стоны в подушке…       — Ты блядские чулки мне дашь или мы закончим здесь? — рычит Накахара в поцелуй.       Но не всё сразу. Сегодня роль ведущего достаётся не Дазаю, и это тоже прекрасно. Действовать постепенно и осторожно, верно?       Блядские. Какой всё-таки верный эпитет.       Злить партнёра дальше Дазай не спешит. Укладывает капроновую ткань в протянутую ладонь, откидывается назад, опираясь на руку. Во второй оставляет конец поводка, но тянуть перестаёт — оставляет рядом. Верит, что Чуя не сбежит.       Тот забавно хмурит брови, изучая чулки. Опыта в надевании подобного у него не так много. Дазай сказал бы, что совсем нет, если только Накахара не скрывает какую-нибудь интимную деталь своей жизни. Он аккуратно скатывает ткань, натягивая между пальцами, а затем взглядом просит Дазая приподнять правую ногу.       Осаму чувствует себя странно. По коже бегут мурашки, когда тонкая ткань плавно поднимается по голени до колена и выше. Чуя осторожно натягивает её, стараясь не порвать, и делает всё нарочито медленно, будто хочет удержать момент в памяти. В чём-то Дазай может его понять. Опыт в самом деле весьма занимательный.       — Нравится? — он должен звучать надменно, но выходит как-то слишком уж сбито. Будто в грудь ему упёрли каблук, а он старается не показывать боли.       Чуя отвечать не спешит. Ведёт ладонями по коже, теперь покрытой капроном, щекочет пальцами колено, затем выше и до края чулка, где он шёлковой лентой натягивается вокруг мышцы бедра. Эстетично-тонкая грань, прямо как их обоюдное терпение, едва не потрескивающее в воздухе искрами. Потяни сильнее — лопнет и стрелкой разойдётся дальше.       Пальцы забираются под широкую резинку, Накахара, впившись взглядом в границу между кожей и тканью, слегка оттягивает край. Отпускает — шлепок. Совсем немного больно, и он делает так снова, медленно растягивая на лице вдохновлённую улыбку.       Дазай давно не видел его таким.       — Нравится, — без увиливаний заключает Чуя, после чего склоняется, чтобы прижаться долгим поцелуем к бедру.       Становится жарко.       У Осаму горят щёки, горит шея, горит в паху.       Он меняет руки. Перекладывает край поводка в другую, чтобы потянуть Чую в сторону — к левой ноге, намекая оторваться уже и продолжить, иначе они могут просидеть так всю ночь, а своего оргазма Дазай не дождётся. Дёргает несколько сильнее, нежели в первый раз.       — День годовщины близится к концу, а кончить хотелось бы в эту конкретную пятницу, — бросает он.       — Озабоченный.       — Только ли я?       Чуя закатывает глаза. Вопрос ответа не требует, всё же не Дазай здесь стирает о ковёр колени, забавляясь с резинками чулок и пятная засосами бёдра ожидающего любовника.       Со второй ногой дело идёт едва ли быстрее. Накахара медлит, методично натягивая ткань на каждый сантиметр кожи. Это щекотно и возбуждающе: Дазай тяжело дышит, поджимает пальцы ног, то и дело дёргает поводок, понукая ускориться. Чуя же будто в трансе. Прокладывает языком мокрые дорожки по бедру, подбираясь опасно близко к члену, но в последний момент обходя его стороной, оттягивает резинку чулка, довольно улыбается слабым шлепкам о кожу. И стреляет предостерегающим взглядом вверх, чем лишь подогревает чужое рвение.       В конце концов Дазай не выдерживает. Тянет ремешок сильнее, склоняется к лицу Чуи последний раз, чтобы прошептать тому на ухо:       — Моя очередь играть.       Он заводит поводок за спину Чуи, натягивая так, чтобы тот откинул голову назад, и впивается укусом в шею. Пальцами царапает плечи, жалея, что приходится сидеть, неудобно согнувшись. Хриплый вздох, сорвавшийся с губ, похож на скрип разъезжающейся по швам ткани.       Дазай срывается. Тянет сильнее, заставляя Чую подняться на ноги, а затем завалиться сверху на кровать, придавив своим весом. Он не отступает от своих желаний — цепляет ногу в чулке под коленом, прижимает к груди, и Дазай ахает от ощущений, но отстраниться некуда. Следующий поцелуй жаркий и влажный, наполненный синхронными вздохами и непонятным бормотанием Чуи о чём-то совсем бесстыдном. Вслушиваться не выходит.       Давление внизу никуда не пропадает, только усиливается, когда они становятся так близко. Дазай не может больше терпеть — протискивается рукой между их телами, ловит губами попытку Чуи возразить, и делает первый толчок в кольцо пальцев, обхватив оба члена сразу. Трение мягкое и грубое одновременно, напряжение моментально натягивается, подобно несчастным резинкам на чулках и напряжённым мышцам Осаму.       Грубый стон врывается в глотку, и Дазай не сразу может понять, кому он принадлежит. Он выкручивает запястье, толкается бёдрами ещё раз, отводит в сторону колено и чувствует, как сжимаются в волосах пальцы Чуи, до хруста выворачивая ему шею.       — Осаму… Сука, стой, стой… — хрипит Накахара, но отстраниться не может. Или не хочет.       Живот пачкает сперма, и Дазай на мгновение замирает, ошарашенно уставившись в блестящие глаза напротив.       — Уже..?       — Пусти.       Удивлённый резким приказным тоном, он в самом деле отпускает. Возможно, Дазай потерялся во времени, возможно, застыл где-то на границе между возбуждением и освобождением.       Он отпускает, чтобы в следующее мгновение ахнуть и прикрыть рот ладонью. Чуя скатывается вниз быстро, со скоростью хищника, выследившего добычу и желающего её сожрать. Дазаю правда кажется, что он обречён — так сильно закатываются глаза, когда Накахара берёт в рот. Грубо, не заботясь о своём комфорте, закидывает себе на плечи ноги в чулках. Он скребёт по тонкой ткани ногтями, насаживаясь снова и снова, пуская слюну стекать вниз по члену и шумно выдыхая через нос, отстраняясь лишь на доли секунды.       Перед глазами плывёт туман. Дазай забывает о чёртовом поводке, о датах и годовщинах, о том, как позорно долго Йосано помогала ему выбирать эти идиотские чулки и как он прокручивал в голове десятки вариантов реакции Чуи.       — Чуя, — сил хватает только выстонать имя мужа, вцепиться пальцами в рыжие волосы и, наконец, опустить взгляд туда, где интереснее всего.       Тот ловит его взгляд и замирает в самой нижней точке — там, где горло распирает от толщины члена, и в тот же момент надавливает большим пальцем на вход, растирает резкими круговыми движениями, не спеша без смазки проникать внутрь, но посылая приятные вибрации вверх по телу.       Осаму кажется, что он теряется в пространстве. Что кровать кружится, и они на самом деле уже не в спальне, а где-то ещё, окружённые синим светом и странным вязким воздухом, липнущим к коже.       Темп сбивается по мере того, как Дазай близится к краю. Чуя идеально знает его тело, понимает, как ему нравится больше всего, и делает именно так. Растягивает губы вокруг длины, не жалеет слюны, с нажимом обводит языком очертания. Пальцы снова царапают капрон, и Дазай дёргается под этими касаниями, ему судорогами сводит мышцы.       Он кончает глубоко во рту Чуи, вытянувшись струной на измятых простынях, с его именем на губах и ладонями на широких плечах.       От внезапной тишины звенит в ушах. Дазай старается дышать глубже и не думать вовсе — так хорошо опустошение, в которое он погружается, разбитый и собранный всего за несколько секунд оргазма. Накахара выглядит так, словно его кожу использовали как тренировочное поле для игры в гольф: весь в мелких синяках.       — Эти штуки… — хрипит он, затем прочищает горло. — Сведут меня с ума.       — Я заметил, — лениво протягивает Дазай, гадко улыбаясь. — Новый рекорд в скоростном оргазме.       — Отвянь, — Чуя отталкивает его, впрочем, секунду подумав, притягивает за бёдра обратно, чтобы продолжить играть пальцами с краями чулок. — Я отыграюсь.       — О нет, Чу-у-уя, — хихикает Осаму, перехватывая его ладони. — Я не успел наиграться с твоим подарком.       Пальцы цепляют поводок, и Дазай показательно машет его краем перед Накахарой, заставляя того ещё сильнее потемнеть лицом.       — Нам обоим нужно как минимум десять минут.       Это верно. Проклятая молодость позади.       — Для этого у нас есть бутылка вина.       — Принимается, — фыркает Накахара, поднимаясь с постели.       Дазай засматривается на поводок, который тот и не думает снимать. Он свисает с чокера, призывно раскачиваясь вдоль хорошо сложенного тела.       — С годовщиной, муж, — хмыкает Осаму, протягивая руку в просьбе помочь встать.       — Увалень, — бурчит Чуя, но подняться помогает. После краткого поцелуя, которым стирает противную ухмылку с губ Дазая, всё же отвечает взаимностью: — С годовщиной, придурок.