The Scene (Сцена)

      Предполагалось, что это будет один из тех долгих съемочных дней, которые потребуют от Джихуна абсолютно всё, когда он будет напрягать себя до тех пор, пока не перестанет понимать, где начинается и заканчивается его персонаж. В конце концов, единственное, чего ему захочется, — это лечь в постель и побыть дома с Максом.              Единственным положительным моментом во всем этом было то, что они снимали не на улице, на пронизывающем холоде, как это было недавно. Ходили в этих больших пуховиках, которые почти не сохраняли тепла. Джихун клянется, что он чуть не обморозил кончики пальцев… серьезно.              Рёун продолжает говорить ему, что он драматизирует, но на самом деле это не так.              Тем не менее, по сравнению с первым сезоном, съемки идут гладко. Он не получил серьезных травм — только был близок к этому в сценах с Джунёном — и не терял сознания. Маленькие успехи.              Но Джихун не до конца понимал, чего ожидать от следующих съемок. Он почти уверен, что они уже отсняли почти всё, единственными сценами, которых им не хватало, были сцены дождя и с Рёуном и Нарой, которая происходила в школе Бэкджина, но если они никуда не собирались, то Джихун не был уверен.              В данный момент он стоит посреди квартиры Шиына, новой, которую он делил со своей мамой, в своей новой школьной форме Ынчана, с рюкзаком за плечами.              Они только что закончили спор между Шиыном и его мамой, когда звук захлопнувшейся за ней двери эхом разнесся по всей квартире. Джихун опустил голову, не позволяя напряжению в плечах исчезнуть. Он издал тихий вздох, похожий на всхлип, все еще сдерживаясь — Шиын не расстроен, пока.              — Снято!              Джихун издал настоящий вздох облегчения.              Хёнджу вернулась в гостиную, одарив Джихуна улыбкой: «Хорошая работа», — сказала она, склонив голову.              Гордость расцветает в груди Джихуна, он неосознанно одергивает рукава своей формы: «Спасибо, Вы тоже хорошо поработали». Он знает, что комплимент не должен звучать в ее адрес таким же образом, она работает в киноиндустрии гораздо дольше, но это правда — ее сцены сняты с безупречным профессионализмом, к которому Джихун все еще стремится.              Им еще предстояло вместе снять сцену в аэропорту, и Джихун преполагает, что они будут снимать ее в следующий раз, поскольку это ее последняя сцена.              Хёнджу отступает, чтобы достать что-то из своей сумки, ее каблуки стучат по полу, когда она идет, уверенной походкой, от которой Джихун приходит в восторг.               Затем: «хён!»              Этот голос, но этого не может быть, его сцена только…               Снова.              — Джихунни-хён!              Джихун обернулся и увидел, что Хёнук взволнованно машет ему рукой, подпрыгивая, со своего места за камерой. На щеках Хёнука появляются ямочки, когда он улыбается ему.              Джихун просиял, подходя к нему и не сводя с него глаз.              — Что ты здесь делаешь? Мы сегодня снимаем сцену воссоединения?              Хёнук был одет в свою повседневную одежду, просто в просторную ветровку и свободные джинсы. Его челка стала длиннее, теперь она падала ему на глаза, от этого он выглядел младше, мягче.              Хёнук покачал головой.              — Сумин хотел поговорить с нами лично, — он жестом указал между ними, — это казалось важным.              Джихун надувает губы и скрещивает руки на груди.              — Сегодня? Он мне ничего не говорил.              Хёнук снова смущенно улыбнулся, доставая свой телефон из кармана.              — Он отправил это нам обоим, разве ты не видел? — он протягивает свой телефон Джихуну, позволяя ему просмотреть сообщения.                     Yoo Sumin:       Хёнук, ты можешь прийти завтра на съемочную площадку? Мне нужно поговорить с тобой и Джихуном.       

Hyunwook:

Конечно

                    Джихун качает головой.              — Я их не видел, — его глаза следуют за взглядом Хёнука, который теперь направлен на Джихуна, и у него пересыхает во рту, — но я рад тебя видеть.              Хёнук улыбается, той смущенной улыбкой, которая появляется у него, когда он не знает, как ответить, и проводит языком по внутренней стороне щеки, чтобы не улыбаться слишком широко.              — Я тоже рад тебя видеть.              Голос Сумина прорезает теплую атмосферу, как лед.              — О, вы здесь.              Джихун снова поправляет свою форму, разглаживая ее спереди, он едва сдерживается, чтобы не почесать голову и не поиграть со своими волосами — его уже достаточно раз ругали за то, что он их растрепал.              Вместо этого его руки сжимаются в кулаки, а короткие, тупые ногти впиваются в ладони.              Джихун не был уверен, о чем конкретно может идти речь, но, конечно, в этом не может быть ничего плохого — в прошлом сезоне у них были подобные разговоры, только втроем, они обменивались идеями о том, как сделать сцену между двумя подростками такой, какой она должна быть.              Но это был неподходящий день для сцены воссоединения — или, по крайней мере, он так не думал. Он что, неправильно прочитал расписание?              — Мне жаль, что все происходит в последнюю минуту, — прочищает он горло, поправляя очки на переносице. — Я разговаривал с другими режиссерами несколько недель назад, и вчера мы окончательно приняли решение.              Джихуну не нравится, как это звучит.              Похоже, Хёнуку это тоже не нравится — он засовывает руки в карманы своей ветровки.              Сумин продолжает вертеть в руках сценарий, переводя взгляд с одного актера на другого.              — Мы решили добавить еще одну сцену.              Услышав это, Джихун навострил уши, он знал, что там была сцена, которую они вырезали, но он не знал какую — никто не сказал ни Джихуну, ни Хёнуку. Джихун заговорил первым:              — Какую?              — Сцену секса.              У Джихуна перехватило дыхание.              Слова отдавались эхом, как заезженная пластинка — сцена секса, сцена секса.              Джихун перевел взгляд на Хёнука, пытаясь внимательно оценить его реакцию. Но его лицо совершенно непроницаемо, ничто не говорит о отвращении или даже волнении, только нахмуренные брови и сжатые в тонкую линию губы, как будто он тщательно, методично все обдумывает. Джихун повернулся к Сумину, указывая на себя и своего коллегу.              — М-между нами?              Джихун понимал, что это останется между ними, Сумину даже не нужно было ничего больше говорить, но если бы он сказал это, если бы он подтвердил это — это сделало бы все слишком реальным.              Он кивнул, один раз, медленно. Затем вздохнул, глядя на Джихуна.              — Если вам двоим так неудобно, мы можем снова отказаться от этого, — его лицо теперь непроницаемо, оно спокойное и собранное.              Джихун никогда не снимал сексуальных сцен раньше, может быть, некоторые сцены с поцелуями длились слишком долго, требовали поддельной страсти и химии, которые создавались на съемочной площадке, но так далеко это никогда не заходило.              — Хорошо, — тихо говорит Хёнук, как будто он все еще сам это обдумывает, наконец, поворачиваясь к Джихуну, — ты не против?              Джихун хмурится, внезапно чувствуя себя загнанным в угол.              Не то чтобы он... не хотел.              Джихун сделал бы практически все, что сказал ему режиссер. Джихун знал, во что ввязывается, когда читал сценарий, и понимал, что это не просто история о дружбе, которая испортилась. В нем рассказывалось о двух мальчиках-подростках, которые не совсем понимали свои чувства друг к другу, о том, как любовь зарождалась под поверхностью, о маленьком пламени, которое все росло и росло. И любовь Шиына вырвалась из него, это был первый раз, когда он это почувствовал, и это было тяжело.              И у Джихуна и Хёнука не было проблем с реализацией этого видения, они укрепляли свои собственные сцены и моменты, которые показывали любовь, что персонажи испытывали друг к другу. Хёнук и Джихун должны были понять своих персонажей лучше, чем кто-либо другой, долгое время они были Сухо и Шиыном.              Но Джихун никогда... у него не было секса с парнем, не говоря уже о том, чтобы поцеловать его.              Не то чтобы ему пришлось бы это делать для сцены в сериале, это не порно, но то, что у него нет такого опыта, не помогает.              Джихун не девственник, у него было немало опыта еще до того, как он дебютировал, хотя сейчас он настолько погружен в работу, что отношения — последнее, о чем он думает.              Он всегда немного нервничает, когда происходит сцена поцелуя, он не знает, куда девать руки, а прижиматься губами к девушке, с которой он рядом, просто... неестественно. Как будто это просто не работает.              На камеру все выглядит нормально — режиссеры следят за этим, — но что-то внутри него просто шевелится, и это кажется неправильным. Как будто его тело знает, что что-то не так, не так, не так.              Джихун объясняет это тем, что сцены с поцелуями — и все остальное — от природы неловкие. И он, возможно, никогда не преодолеет это препятствие, и это нормально. У всех хороших актеров есть что-то вроде криптонитов. И не похоже, что он собирается всю оставшуюся жизнь сниматься в любовных драмах.              То, что было между Хёнуком и Джихуном, их дружба, намного превосходит то, что Джихун делил со своими коллегами в прошлом, но это не значит, что сексуальная сцена не сделает ситуацию чертовски неловкой.              — Я... — Джихун хмурится, поворачиваясь к Хёнуку, его брови приподнимаются и изгибаются, — я не знаю, я... я никогда раньше не снимался в подобной сцене.              — Я тоже, — Хёнук поводит плечами, у него нервный тик, — мы можем разобраться с этим вместе.              Вместе.              Верно. Джихун и Хёнук, они друзья, в конце концов.              При этом они были друзьями-актерами — они знали индустрию, знали, что такое страх испортить роль, реплику, быть недостаточно хорошими. За те годы, что они знали друг друга, они прошли через самые разные трудности, хорошие, плохие, отвратительные.              Джихун может это сделать. Они могли бы это сделать. Джихун кивнул, не сводя глаз с Хёнука.              — Хорошо.              Когда люди встречают Джихуна, первое, что они замечают, это его глаза, какие они «блестящие и большие», в которых можно потеряться — Хёнук был одним из них, — но Джихун думает, что если кто и может соперничать с ним, так это глаза Хёнука. Ни один взгляд не мог заставить его почувствовать такое мгновенное спокойствие, как его собственный.              Сумин улыбнулся.              — Это хорошо. — Он вручил Джихуну и Хёнуку по тонкому сценарию. — Вот и все, это должно было быть сразу после сцены воссоединения — своего рода эпилог.              Джихун что-то напевает, лениво перелистывая сценарий, он замечает, что его реплики уже выделены, и там есть маленькие пометки, сделанные корявым почерком одного из режиссеров.              — Возможно, в конечном итоге мы даже не воспользуемся этим, — он теребит кепку на голове, снимая ее, чтобы пригладить волосы, — но мы решили, что снять это не помешает, это коротко и мило, не беспокойтесь о том, что отнесетесь к этому слишком серьезно.              Хёнук сворачивает сценарий в рулон, коротко кивает.              — Когда мы будем снимать это?              — На следующей неделе это будет одна из последних сцен, если не последняя.              Ладно. Ладно. Джихун может это сделать. Он может мысленно подготовиться к сексуальной сцене с одним из своих лучших друзей к следующей неделе… Джихун может это сделать.              Возможно. Может быть.              — Хорошо, еще раз спасибо, что пришел, Хёнук, — он слегка склоняет голову, затем поворачивается к Джихуну, — Джихун, далее мы снимаем сцену в аэропорту, — Сумин слегка улыбается, прежде чем уйти, оставляя Джихуна и Хёнука во внезапно сгустившейся атмосфере новостей.              Хёнук заговаривает первым — он всегда такой — прочищает горло и поворачивается к Джихуну.              — Я знаю, о чем ты думаешь, — начинает он, его рука поднимается, чтобы сжать плечо Джихуна, и то, что должно было быть дружеским жестом, внезапно кажется слишком интимным, — это не должно быть странным, это просто... это просто сцена, она ничем не отличается от сцен поцелуя.              Но, похоже, Хёнук даже не верит в это.              Джихун кивает, сглатывает.              — Д-да, — у него внезапно пересыхает во рту.              — Ты хочешь... — Хёнук повторяет выражение лица Джихуна, его рука опускается с плеча Джихуна, — ты хочешь попрактиковаться в этом… попрактиковаться в сцене в-вместе?              Джихун вздыхает.              Они еще даже не подготовили сцену, а уже просто говорить об этом – это уже чертовски странно.              — Боже, может, нам не стоило соглашаться на это, — Джихун прикусывает нижнюю губу, — мы все можем сказать ему «нет», еще не поздно.              Хёнук надувает щеки и медленно выдыхает.              — Ты уверен? Я читал сценарий, он не кажется таким уж плохим, — он разворачивает сценарий, который держит в руке, и открывает предпоследнюю страницу, — смотри, ты у меня на коленях, а потом мы целуемся, вот и всё.              Джихун кивает, как будто слушает, но все, что крутится у него в голове, это: они должны поцеловаться, Джихун должен быть на коленях у Хёнука, они должны поцеловаться — они собираются поцеловаться.              Джихун должен поцеловать своего лучшего друга.              Что отличает Хёнука от всех других женщин, с которыми ему приходилось целоваться ради роли — помимо того факта, что Хёнук парень — это то, что после шоу он никогда по-настоящему не поддерживал контакт ни с одной из них. Не то чтобы он ненавидел кого-то, но они были просто партнерами на короткий промежуток времени, они никогда не были настоящими друзьями.              Хёнук и Джихун — друзья.              Он даже не уверен, как они пришли в этому, что началось с одной посиделки с выпивкой, потом второй, потом третей, превратившихся в то, что у них есть сейчас. Прилипчивый характер Хёнука, который Джихун находил милым — несмотря на то, что обычно он терпеть этого не мог — настойчивость Хёнука, которая разрушала стены Джихуна. Хёнук, Хёнук, Хёнук.              Съемка сцены поцелуя не продвинула бы их дружбу вперед — они бы регрессировали.              Они были бы просто коллегами — двумя людьми, которые должны притворяться влюбленными перед камерой, двумя людьми, которые должны целоваться, двумя людьми, которые должны… которые должны…              — Я не знаю, — наконец тихо произносит Джихун, — я просто... что, если...              Что, если это все разрушит?              — Джихунни-хён, послушай меня, — говорит Хёнук тем милым голосом, которому Джихун не может отказать, который делает его похожим на хнычущего щенка, — если ты действительно не хочешь этого делать, мы не обязаны.              Джихун кивает, моргает и выдыхает. Он и не заметил как задержал дыхание.              Хёнук всегда знал, как его успокоить.              — Но я думаю, что это хорошая идея, к тому же, — пожимает он плечами, — нам может понадобиться практика для будущих проектов, верно?              Джихун невольно смеется.              — Конечно, хорошо, — просиял Хёнук, — хорошо, да, давай сделаем это.              Они могут это сделать. Действительно.              Хёнук прав, им не помешала бы практика, и... и они близки, они друзья, так что все будет не так неловко.              У них все получится. У них все получится. Они друзья.              — Хорошо, я пойду, — Хёнук указывает на дверь, — я напишу тебе, чтобы договорится о практике.              Джихун уклончиво кивает. Он смотрит, как уходит Хёнук, делает «V» пальцами, прежде чем исчезнуть из помещения.                            Проходит несколько дней после... этого.              У Джихуна все еще не было возможности как следует ознакомиться со сценарием, он говорит себе, что это из-за того, что он был так занят съемками, что просто не смог, но это неправда.              Он, по общему признанию, напуган.              Джихун согласился на все это, не просмотрев сценарий слишком внимательно, и теперь он даже согласился попрактиковаться с Хёнуком заранее.              Он до сих пор не написал, хотя съемки уже через несколько дней, и чем больше времени проходит, тем сильнее бурлит страх в его животе.              Джихун может себе это представить: отблески всех прожекторов на его полуобнаженном теле, камеры вокруг них, люди, активно наблюдающие за тем, как он целует своего лучшего друга, наблюдающие за ним…              Бог. Ему нужно перестать думать об этом.              Не то чтобы им это было нужно — Джихун может легко все это предотвратить — одно сообщение Сумину, и все закончится.              Но он также не может отрицать слова Хёнука.              Джихун серьезно сомневается, что ему понадобится практика для другой будущей сексуальной сцены — он видел несколько западных сериалов и фильмов, в которых это было, но здесь, в Корее, это было просто маловероятно.              Став взрослым, он побывал в достаточном количестве драм, чтобы понимать, что самое большее, к чему они могут привести, — это блуждающие руки и дерганье за одежду.              Но все же — это ведь не повредит, правда?              Иметь такой опыт за плечами, знать, чего ожидать, если... если это повторится.              Хёнук, наконец, написал ему за два дня до запланированных съемок.              Джихун только что вернулся домой со съемок, на которых они были под дождем, поэтому его волосы были вьющимися и влажными, он чувствовал себя как ребенок, который только что пробежал под струями воды и пота. Он сейчас в ванной, только что открыл кран душа и как раз снимает одежду со своей все еще влажной кожи, когда на раковине загорается его телефон.              Он только что снял рубашку и поежился от холодного воздуха ванной.                     Hyunwoong:       привет       хочешь попрактиковаться завтра?                     Верно. Они все равно должны были... сделать это.              Джихун делает глубокий вдох и быстро набирает ответ.              

да, было бы здорово, давай сделаем это у тебя

                    Он отвечает так же быстро. Как будто он тоже сидит у телефона, покачивая коленом и ритмично постукивая по нему.                     Hyunwoong:       звучит неплохо, будь у меня в 6?                     Джихун вздыхает, выключая телефон.              Он может это сделать. Действительно. Он может. Это не будет неловким, все пройдет гладко — как и все предыдущие съемки, которые у них были.              Джихун снимает с себя оставшуюся одежду и встает под душ. Теплая вода попадает ему прямо на грудь, и пар начинает окутывать небольшое пространство.              Боже… сцена секса.              Как они вообще собираются практиковаться? Они серьезно собираются…              Нет. Нет.              Они, наверное, просто пройдутся по репликам, может быть, выпьют, а потом Джихун отправится домой. В прошлом они уже отрабатывали реплики друг с другом за трапезой, за общей бутылкой соджу, так что особой разницы не будет.              Но тихий голосок в его голове подсказывает ему, что все по-другому.              На самом деле им нужно попрактиковаться, Джихун не может представить, что он уйдет из этой квартиры, не поцеловав его хотя бы раз. Это неизбежно.              Джихун ненавидит, когда его мысли возвращаются к поцелуям с ним. Целует своего лучшего друга. Хёнука. Хёнукки.              Джихун стонет, прислоняясь лбом к стенке душа, вода продолжает литься, непреклонная и почти обжигающая. Он сделал ее слишком горячей?              Или это просто из-за его тела?              Внезапно становится слишком жарко, он видит, как розовеет его кожа, грудь, руки, и это переходит все границы...              Он поворачивает ручку до упора, чтобы было холодно.                            Сегодня тот самый день. Сегодня они собираются отрепетировать сцену у Хёнука. Сегодня.              С тех пор как он проснулся тем утром, он не мог сосредоточиться, даже на съемках в течение дня он не совсем внимателен, как обычно, он произносит свои реплики как робот, в своих экшн-сценах он выглядит рассеянным, выключенным.              Он снова чувствует себя в своей тарелке, но только для того, чтобы на секунду побыть наедине с собой, и вернется к тому, с чего начал, думая об этом, представляя себе это.              В итоге им приходится сделать несколько дополнительных дублей, и хотя они прямо не говорят, что это вина Джихуна, часть его чувствует, что это так. Он говорит себе, что, возможно, просто вбивает себе это в голову — он сделал много дублей, когда был в плохом настроении или когда просто... размышлял.              Как и сейчас, когда он просто не в себе.              Он буквально сгорает от нетерпения уйти, как только закончатся его сцены — к счастью, съемки были недолгими, — и к тому времени у него еще есть несколько часов, чтобы собраться и принять душ.              Джихуну нужно было выбрать одежду, в которой ему было бы удобно двигаться — ничего облегающего.              Определенно не облегающие.              Не хочется сказать, что они собирались сделать что-то большее, чем просто поцеловаться, конечно, но осторожность не помешает.              Он попрощался с Максом у двери, надел обувь и пошел.              Джихун знал дорогу к квартире Хёнука как свои пять пальцев. Он бывал там столько раз, что даже запомнил пин-код Хёнука — день рождения его бабушки.              Когда он приходит, то не забывает слегка взъерошить челку, вытереть внезапно вспотевшие руки о штаны и, наконец, стучит.              Просто ввалиться, как обычно делал Джихун, в этот раз казалось неправильным — как будто он вторгался не одним, а несколькими способами.              — Входи! — Джихун слышит голос Хёнука изнутри, приглушенный толстой дверью.              Дрожащими руками Джихун набирает номер и чуть не отшатывается, когда слышит громкий щелчок двери.              Когда он входит, в нос ему ударяет запах чего-то острого и сладкого, воздух кажется теплым, а в квартире витает сладковатый туман.              Он закрывает за собой дверь, оглядывается по сторонам, снимает обувь и бросает рюкзак рядом.              — Хёнукки? — у него пересыхает во рту, прозвище вылетает прежде, чем он успевает его осознать, звучит непривычно, как будто он стоит вне своего тела и смотрит, как тот направляется на кухню, откуда доносится запах.              Хёнук что-то жарит на сковороде, похоже, курицу или, во всяком случае, какое-то мясо — его рукава закатаны до локтей, а между бровями залегла складка.              — Джихунни-хён, — говорит он, не глядя на него, — ты голоден?              Джихун хмыкает.              — Да, но тебе не обязательно было готовить, мы могли бы просто заказать что-нибудь.              Приготовление еды Хёнуком не является чем-то необычным, он уже давно живет один, и ему пришлось научиться готовить, чтобы выжить, когда он уже был взрослым. Но даже сейчас, в контексте того, что они собирались сделать, это кажется неправильным.              Слишком интимно.              — Всё в порядке, — говорит Хёнук, сбивая накал страстей, и в животе Джихуна невольно урчит, — ты слишком часто заказываешь.              Это правда.              У Джихуна и его родителей чаще всего разное расписание, а это значит, что, если его родители не могут приготовить для него, это значит, что либо ему приходится готовить самому, либо заказывать еду на дом.              Обычно Джихун заказывает еду на дом. Просто так проще.              Он ненавидит то, что его сердце странно сжимается в груди, как будто кто-то протянул руку и выдавил из него дыхание и все потому, что Хёнук вспомнил о нем одну простую вещь.              Но это именно то, кем является Хёнук — он просто такой добрый. Для всех, даже для тех, кто этого не заслуживает.              Джихун снова принюхивается, запах становится сильнее, в нем чувствуются нотки имбиря и лимона.              — Пахнет вкусно.              В этом нет ничего удивительного.              — Давай, садись, — Хёнук подбородком указывает на столик, — я подам тебе тарелку.              Джихун подчиняется, он всегда так делает, когда речь заходит о Хёнуке.              Это странная вещь — Джихун — хён, но при этом он чувствует, что каждый раз, когда он с Хёнуком, о нем заботятся. Кён, конечно, тоже заботится о Джихуне, он старше, это его роль, но на самом деле все просто... по-другому.              Такое ощущение, что Хёнук видит сквозь все слои Джихуна, которые говорят всем, что Джихуну никто не нужен, что о нем не нужно заботиться.              Но Хёнук видит. Он видит каждую частичку Джихуна.              Джихуну будто всё еще 18 лет, и он выпрашивает у Джисона и Джэхвана игрушку, которую он хотел купить на рынке, всегда забирает последний кусочек еды Минхёна, десерт Сону или получает объятия Даниэля только потому, что выглядит таким милым.              Иногда он позволяет себе цепляться за прошлое, с Хёнуком он может быть таким — всего на мгновение.              Боже, сколько раз это «хён» едва не сорвалось у него с языка.              Хёнук протягивает ему тарелку с курицей в кисло-сладком соусе, с небольшим количеством риса и морковью.              — Спасибо.              — Ешь, — говорит Хёнук, садясь напротив него и накладывая себе порцию, — ты ведь был сегодня на съемках, верно? — он отправляет в рот большую ложку риса.              — Да, я был там, — Джихун ценит, что Хёнук намеренно избегает этой темы. Вот и вся причина, по которой он вообще здесь.              Как только он заговорит об этом, у Джихуна пропадет аппетит.              Возможно, Хёнук чувствует нерешительность и страх, написанные на лице Джихуна, и то, как его дрожащие пальцы тянутся к палочкам для еды.              — Что была за сцена?              Джихун проглатывает кусочек курицы, это вкусно. Теплый соус тает у него на языке, сладкая консистенция растворяется в остром послевкусии. Джихун облизывает губы.              — Еще несколько сцен на природе, в драках, — он пожимает плечами, он знает, что ведет себя странно сложно, тихо, как подросток, который злится на своих родителей, но он как будто забыл, как вести себя с Хёнуком.              Как будто его тело уже непреднамеренно превращает его в обычного коллегу, с которым он делится сценой поцелуя.              — Джихун-а, — это имя заставляет его замереть. Обычно он шутливо отчитывал Хёнука и поправлял его, но в этот раз все, что Джихун мог сделать, это посмотреть на него снизу вверх и спросить, — ты в порядке?              Вот так оно и было.              — Да, я в порядке. Просто устал. — от этой лжи его тошнит, и курица внезапно перестает быть такой уж сладкой на вкус.              Хёнук хмыкает, а затем ухмыляется.              — Ты нервничаешь, да?              Он слышит, как в ушах ритмично стучит его собственное сердце. Джихун надувает щеки и усмехается, как будто это неправда.              — Не понимаю, о чем ты говоришь.              Хёнук прячет улыбку, отправляя в рот кусочек курицы.              — Это нормально, что ты нервничаешь, — почти неразборчиво, — я знаю, ты никогда раньше не целовался с парнем.       Он чуть не давится тонким кусочком моркови, быстро моргает, его рука непроизвольно поднимается, чтобы почесать голову.              — Что? А ты... ты целовался с парнем?              Хёнук кивает, как будто это очевидно.              — Да, конечно, целовался.              Честно говоря, они обычно не рассказывают о своей личной жизни, Хёнук, возможно, однажды затронул эту тему, чтобы поговорить о какой-то девушке, с которой он познакомился в баре, но это ни к чему не привело. И вот они здесь, и он только что признался, что целовался с парнем.              — Что? Ч-что значит: «конечно, целовался»?              Хёнук перестает жевать.              — Что? Почему ты так удивлен? — Джихун открывает рот, чтобы что-то сказать, но тот продолжает, — Это был просто пьяный поцелуй в клубе, я пожалел об этом в тот же момент.              В голове Джихуна проносится миллион вопросов, но все они так перемешиваются, что он не может сформулировать внятный ответ.              — Почему ты… что?              Хёнук моргает.              — Просто стало любопытно, но на самом деле это не помогло мне, — он озорно шевелит бровями, — ты работаешь с профессионалом, хён.              Джихун внезапно снова может дышать, издавая полу смешок, но не может найти в себе сил сказать что-нибудь умное в ответ.              Хёнук... целовался с парнем раньше.              Пьяный поцелуй, который, вероятно, ничего не значил ни для кого из них, но он все равно... сделал это.              Это не обязательно удивительно, Джихун знает, что Хёнук любит пробовать что-то новое, ему легко становится любопытно, вот почему он до сих пор иногда курит, вот почему он пьет — намного больше, чем Джихун — и вот почему он выходит в свет достаточно часто для них двоих.              Но все же, какая-то часть его не может не чувствовать себя преданным.              Он не сказал об этом Джихуну, совершенно забыл даже сказать ему, что Хёнук исследует различные аспекты своей сексуальности. Честно говоря, он не обязан ничего рассказывать Джихуну, но все равно было бы неплохо узнать, был ли его лучший друг геем или даже бисексуалом.              — Я закончил, — наконец говорит Хёнук, вытирая рот салфеткой, а его тарелка опустела. — Кстати, хочешь чего-нибудь выпить? Соджу? Пива? — Хёнук ставит тарелку в раковину и направляется к холодильнику.              Какая-то часть Джихуна хочет попросить бутылку соджу, просто чтобы немного расслабиться, но не похоже, что ему так уж нравится пить.              Хотя какая-то часть его души не хочет оставаться трезвым, он отказывается.              — Воды, пожалуйста.              Хёнук что-то бормочет, доставая бутылку с водой и пиво. Он ставит их на стол. Джихун выпивает почти половину своей воды, прежде чем вернуться к еде.              Хёнук не торопит его — он никогда этого не делает, даже если Джихун всегда заканчивает намного позже — просто открывает банку, которую держит в руке, и делает большой глоток.              — Еда, — начинает Джихун, беря в рот немного риса, — вкусная.              Хёнук улыбается, это искренне.              — Спасибо.              Джихун ест медленно, пытаясь избежать неизбежного, наблюдая за тем, как тикают часы, как будто они могут пойти быстрее, и тогда будет слишком поздно даже для репетиции. Затем он думает о том, как это будет происходить на съемочной площадке, и отправляет в рот огромный кусок курицы.              Прежде чем он осознает это, его тарелка опустела. Хёнук уставился в никуда, делая маленькие глотки пива, и Джихуна внезапно затошнило. Это не имеет никакого отношения к еде.              — Я доел.              Хёнук, наконец, оглядывается, кивает, встает, берет тарелку и ставит ее в раковину поверх своей собственной.              — Итак, ты хотел...              Хёнук не успевает закончить фразу.              — Да-да, давай сделаем это, — Джихун сглатывает, делая большой глоток воды, прежде чем последовать за Хёнуком к его дивану.              С каждым шагом он слышит, как его сердце стучит в ушах, они действительно вот-вот…              Хёнук собирается сесть, прежде чем говорит.              — О, ты принес свой сценарий?              О, да. Ему, вероятно, это понадобится.              Он направляется к двери, где оставил на полу свою сумку, хватает смятые листки бумаги и садится немного в стороне от Хёнука.              Хорошо. Джихун может это сделать.              Это ничем не отличается от всех остальных случаев, когда он читал по таблице или практиковался до того, как на него нацелились камеры. Действительно.              Джихун, наконец, читает сценарий.              

НАЧАЛО СЦЕНЫ

ИНТ. В КВАРТИРЕ ШИЫНА — НОЧЬ

             ШИЫН входит в комнату. Заметно, что теперь на его письменном столе вместо уравнений и формул стоят фотографии СУХО и его друзей. СУХО сидит, прислонившись к изголовью кровати, его костыль рядом с тумбочкой ШИЫНА.       

ШИЫН

Я же просил тебя не перенапрягаться сегодня.

             СУХО улыбается. Он устал.       

СУХО

Я заставил тебя волноваться?

             ШИЫН усмехается.       

ШИЫН

Ты всегда это делаешь.

                    Джихун вздыхает, ладно, это просто, Джихун может это сделать. Они просто разговаривают.              Он встает, поворачиваясь лицом к Хёнуку, и делает несколько шагов назад. Хёнук закидывает ноги на диван, не отрывая взгляда от сценария — и, слава богу, Джихун не уверен, что сможет выдержать пристальный взгляд Хёнука.              Джихун прочищает горло.              — Я же просил тебя не перенапрягаться сегодня, — это звучит неестественно, неуверенно, это не похоже на Шиына. Это все еще Джихун.              Тем не менее, Хёнук продолжает, он улыбается, не поднимая глаз.              — Я заставил тебя волноваться? — самодовольный, как всегда говорил Сухо, Хёнук легко вжился в своего персонажа.              В этом и была разница между ними, Хёнук не видел в этом ничего особенного, в отличие от Джихуна.              Джихун усмехается, но это звучит неправильно — ничто из этого не звучит правильно.              — Ты всегда это делаешь.              У Джихуна перехватывает дыхание, когда он читает сценарий. Затем: «Иди сюда, хён всё исправит».              Хёнук, наконец, выжидающе смотрит на Джихуна, его рука опускается на бедро. Джихун снова заглядывает в сценарий.                     ШИЫН заползает СУХО на колени.                     Так он и делает.              Джихун неловко закидывает ногу на ногу Хёнука, обхватывая его ноги своими. Он садится не слишком близко к нему, и Джихун оказывается в парящем положении.              — Джихунни-хён, — шепчет Хёнук, как будто они действительно на съемочной площадке и не должны нарушать привычный образ, — все в порядке, будь ко мне поближе.              Джихун хочет что-то сказать, запротестовать, слезть и уйти, сказать Сумину, что это была плохая идея, но все, что он может сделать, это кивнуть.              Джихун садится, ощущая упругие бедра Хёнука на своей заднице, затем кладет одну руку на колено Хёнука, используя рычаг, чтобы придвинуться ближе.              Они так близко, что их груди почти прижимаются друг к другу. Джихун чувствует тепло его тела, его грудь поднимается и опускается при каждом вдохе.              — Это...              Хёнук кивает.                     СУХО поднимает руку, чтобы погладить ШИЫНА по щеке.                     Джихун опускает сценарий, заглядывая в глаза Хёнуку, когда тот поднимает руку, чтобы обхватить его лицо. Губы Джихуна приоткрываются, и он наклоняется к нему.              — Ты набрал вес, Шиын-а.              Они оба переворачивают первую страницу.              — Это потому, что в последнее время мы все чаще ходим в рестораны, в те, куда вы с Баку меня постоянно таскаете.              Хёнук смеется, это звучит натянуто и немного фальшиво, и Джихун подавляет желание посмеяться над ним.              Верно. Они друзья, только Джихун ведет себя странно по этому поводу и все усложняет, но до того, как они стали партнерами, они друзья — лучшие друзья.              — Извини, хён просто хочет убедиться, что ты хорошо питаешься.              — Я тоже, — тихо говорит Джихун, он все больше и больше погружается в Шиына.              Хёнук делает это легко.                     Руки ШИЫНА опускаются на плечи СУХО.                     Джихун одной рукой вцепился в ткань рубашки Хёнука. В другой — его сценарий.              — Нам пора ложиться спать, — бормочет Джихун.                     ШИЫН переминается. Похоже, он хочет сказать что-то еще.                     — Шиын-а, — произносит Хёнук с улыбкой на губах, но не в глазах.              Джихун издает тихий звук, пыхтя.              — Ты устал, давай ляжем спать.              — Я никогда не устаю слишком сильно для тебя. — Хёнук морщит нос и наклоняет голову. — Мне не нравится эта фраза.              Джихун приходит в себя, его рука опускается с плеча, как будто он обжегся, но он не встает с колен.              — Как насчет того, чтобы просто сказать «я не устал»? Сухо не кажется мне поэтичным человеком.              Джихун кивает.              — Возможно, для Шиына он был бы им.              — Может быть, — бормочет Хёнук. Его рука тянется к запястью Джихуна, снова кладя его себе на плечо. — Знаешь, ты можешь прикоснуться ко мне.              Джихун сглатывает.              — Я знаю, — но он этого не делает. Не совсем.              Он понятия не имеет, что он делает, как он должен себя вести. Джихуну кажется, что это его первая любовная драма, и он забыл, как целоваться — если ему позволено прикасаться.              Взгляд Джихуна возвращается к сценарию, но он еще не читает его, слишком остро ощущая на себе взгляд Хёнука.                     ШИЫН наклоняется вперед. Он на мгновение колеблется, прежде чем поцеловать СУХО.                     Джихун закрывает глаза и делает небольшой вдох.              — Хёнукки…              Руки Хёнука лежат на бедрах Джихуна. Он благодарен, что тот не прикасается к нему, это тихое утешение.              — Расслабься, это всего лишь я.              Это должно принести ему облегчение, правда, должно.              Но этого не происходит. Его прежняя тошнота, которая прошла лишь на мгновение, вернулась с новой силой.              Джихуну следует отстраниться. Он должен бежать.              Его ноги дергаются по бокам, натыкаясь на бедра Хёнука.              — Я... я не могу.              — Почему ты так боишься поцеловать меня? — бормочет Хёнук, поджав губы.              — Я не знаю, — Джихун мог бы сказать, что это потому, что он не хочет, чтобы Хёнук стал таким же, как все остальные его коллеги-женщины в прошлом, что он не хочет разрушать их дружбу, но дело не только в этом.              Джихун взволнован.              Это на него не похоже, в конце концов, ему нравится импульсивность, ему нравятся случайные походы в продуктовый магазин в 2 часа ночи, но прямо сейчас он умоляет, чтобы все вернулось на круги своя. С тех пор, как он сидел на коленях у своего лучшего друга и ему пришлось поцеловать его.              — Просто закрой глаза, представь, что я — кто-то другой.              Легче сказать, чем сделать.              Хёнук, вероятно, мог бы представить десятки девушек, с которыми он встречался в баре, с которыми он работал, но у Джихуна нет ничего подобного.              С каждой девушкой, которую он встречал на съемочной площадке — с теми, кто должен был стать предметом его любви — он не мог просто представить, что будет с ними. Если уж на то пошло, каждая девушка, с которой он был, никогда не казалась ему... подходящей.              Он мог восхищаться каждой чертой каждой женщины, которую когда-либо встречал, но что-то в нем самом никогда не казалось правильным.              Джихун не хочет узнавать, что предчувствие, которое он питал с тех пор, как был подростком, с самого начала было верным.              Но Джихун кивает, он доверяет Хёнуку, и это странно только в том случае, если он сам делает это странным.              Он закрывает глаза.              Трудно представить кого-то другого, когда рука, которая поднимается к его щеке, такая большая и крепкая, что полностью закрывает левую сторону его лица, почти обхватывая затылок.              Но он все равно пытается, представляя какую-то актрису, которую недавно видел по телевизору, представляя ее бледную кожу и мягкие губы, ее оленьи глаза, смотрящие на Джихуна.              Когда он чувствует прикосновение губ к своим, его ноги дергаются от удивления, а хватка на плечах Хёнука становится крепче, почти смертельной.              Нет. Джихун не представляет себе девушку-актрису, как бы он ни старался.              Это просто Хёнук.              Он целует Хёнука.              Хорошо. В этом нет ничего странного. Все в порядке.              Хёнук хорошо целуется — на самом деле, великолепно — их губы плотно прилегают друг к другу, как недостающие кусочки пазла.              Но до этого момента Хёнук был единственным, кто двигался, облизывая верхнюю губу Джихуна, притягивая его ближе и пытаясь устроить Джихуна поудобнее.              — Расслабься, — бормочет Хёнук.              Верно. Джихун должен был отвечать на поцелуй.              Нерешительно, он прижимается ближе, обвивает руками шею Хёнука, слегка приоткрывает губы и позволяет языку Хёнука блуждать дальше, ближе.              Блять… Хёнук правда хорошо целуется. Сколько раз он делал это?              Другая его рука, наконец, оказывается на бедрах Джихуна, не двигаясь, не сжимая, просто там. Словно мягкое напоминание о том, что нужно отпустить.              Хёнук отстраняется первым, его губы блестят от слюны, глаза полуприкрыты.              — Шиын-а.              Верно. Да… они играют. Это всего лишь тренировка, они играют двух персонажей.              Дерьмо. Напомни, какая у него была реплика?              Он моргает, глядя на рукопись, которую уронил на пол, тянется за ней трясущимися руками, секунду просматривает.              — Сухо-я.                     Низ ШИЫНА завернут в простыни, СУХО под ним. Оба, предположительно, обнажены.              ШИЫН извивается на СУХО, оседлав его.»                     Лицо Джихуна пылает, он избегает взгляда Хёнука. Он неловко ерзает у него на коленях.              — Так ты хотел, чтобы я...?              — Да, да, только будь осторожен, — Хёнук сжимает бедро Джихуна, — возможно, завтра у нас будут подушки, чтобы мы ничего не почувствовали, — но даже Хёнук больше не звучит так уверенно в этом.              Джихун лихорадочно кивает.              — Хорошо, скажи мне, если я...              — Да, да, я так и сделаю.              Джихун приподнимает бедра, чтобы убедиться, что он не соприкасается с Хёнуком, прежде чем двигаться вверх, а затем делает вид, что потирает промежность Хёнука.              Он не уверен, насколько естественно выглядит, Джихун, очевидно, никогда раньше не делал ничего подобного, но ему нравится думать, что его опыт танцора дает ему довольно хороший контроль над движениями.              Затем он стонет, низко и гортанно.              — Сухо-я, — он хнычет, — пожалуйста.              Хватка Хёнука усиливается, он выдыхает:              — Черт, Шиын-а.              Джихун скулит, утыкаясь лицом в шею Сухо, его кожа тоже теплая, почти обжигающая.              Его бедра дрожат, они горят, под коленями начинает собираться пот. Шиын чуть не задевает Сухо за штаны, раз, другой.              Несмотря на то, что он не прикасается к нему там активно, Джихун все равно, он все равно...              Джихун поднимает голову, ловит губы Хёнука, целует его снова, сильнее, он двигается быстрее, его дыхание становится все более прерывистым.              И тут он чувствует это.              Его бедра случайно опускаются вниз, прямо на член Хёнука.              Он чувствует его очертания, прямо напротив своего собственного, это как разряд электричества, и они оба синхронно стонут в губы друг другу.              Джихун чувствует, что сходит с ума, в животе разливается жар, он чувствует, как твердеет член под джинсами. Ему нужно больше, ему нужно быть ближе, этого недостаточно.              Джихун снова прижимается к нему, на этот раз жестче, более обдуманно.              Хёнук стонет, его руки останавливают движения Джихуна, и он отстраняется.              — Подожди-подожди, Джихунни...              Джихун тяжело дышит, Хёнук покраснел, глаза полуприкрыты, губы припухли.              — Что? — спрашивает он, как будто только что не насаживался на член своего друга.              — Я, э-э, я... — взгляд Хёнука скользит вниз, затем вверх.              Ой.              У Хёнука встал.              Джихун не хочет говорить ему, что у него определенно тоже.              — Черт, прости, я слишком увлекся…              Чем именно? Сценой?              Что Джихун снова слишком погрузился в Шиына и очень-очень хотел поцеловать Сухо?              Джихун с трудом поднимается на ноги, его ноги словно превратились в желе. Он небрежно одергивает подол своей толстовки.              — Все в порядке, нет, это... прости, я не знаю, почему так...              — Все в порядке, — успокаивает Джихун, устремив взгляд в пол, — не волнуйся об этом.              Молчание между ними становится все более напряженным.              — Уже поздно, — Хёнук потирает лоб, полностью выпрямляясь и слегка сутулясь, — тебе пора возвращаться.              — О, — взгляд Джихуна упал на окна, солнце уже зашло, — да, я пойду.                            Теперь Джихун серьезно не в восторге от съемок.              Предполагалось, что практика поможет ему избавиться от этих волнений, а не усилит их.              Теперь ситуация становится неловкой, и Джихун понятия не имеет, как они должны снимать эту сцену, как будто вчера он на самом деле не целовался со своим другом.              Джихуну действительно нужно пойти на попятную, ему нужно написать Сумину, сказать, чтобы он отменил это — это плохая идея.              Но Джихун этого не делает.              Ни накануне вечером, ни утром, ни по дороге туда, ни даже на съемочной площадке, пока он ждет, когда Хёнук приедет туда.              Может быть, он просто не придет — может быть, Хёнук отменит встречу.              В тот день там было заметно меньше людей, только Сумин, несколько операторов и координатор по интимным вопросам. В комнате Шиына все убрано, фотографии развешаны по стенам, костыль Сухо стоит у кровати — все так, как Джихун видел в сценарии.              Это нереально — видеть все это у себя на глазах, осознавать, что ему придется делать то же, что они делали прошлой ночью, только на этот раз это будет казаться гораздо более реальным и интимным.              И, самое главное, не выходить из образа.              Джихун просмотрел сценарий прошлой ночью в постели, когда вернулся домой, и Хёнук был прав, это действительно не так уж плохо. Это более интимно, чем он ожидал — они даже не смогли снять эту часть, потому что Джихун в итоге ушел рано.              Хёнук появляется на съемочной площадке через несколько минут, он выглядит нормально, как будто прошлой ночи никогда не было, приветствует Джихуна и всех остальных как обычно.              Затем они оказываются на кровати.              Джихун пытался представить это миллион раз, но ничто не могло сравниться с реальностью. Свет, падающий на открытые участки его кожи, его толстовку с капюшоном, вес Хёнука под ним.              — Ты набрал вес, Шиын-а.              — Это потому, что в последнее время мы все чаще ходим в рестораны, в те, куда вы с Баку меня постоянно таскаете.              Смех.              — Извини, хён просто хочет убедиться, что ты хорошо питаешься.              — Я тоже, — мягко, тихо. Руки на плечах. — Нам пора ложиться спать.              — Шиын-а, — уговаривая, Хёнук начинает поглаживать его по спине.              Джихун вздрагивает — этого нет в сценарии.              Он не колеблется.              — Ты устал, давай ляжем спать.              — Я не устал.              Затем поцелуй.              На этот раз Джихун не колеблется, прижимаясь губами к губам Хёнука. Они прижимаются друг к другу точно так же, как прошлой ночью, и, по общему признанию, на этот раз им легче. Джихун знает, как двигается Хёнук, что иногда он приоткрывает губы, просто чтобы вдохнуть воздух в рот Джихуна, что его большой палец успокаивающе поглаживает щеку Джихуна, чтобы расслабить его, когда он чувствует, что тот напряжен.              И Хёнук действительно хорош в этом, они целуются всего во второй раз, и такое чувство, что он уже знает, что нравится и что не нравится Джихуну, как заставить его превратиться в кашу.              Джихун стонет.              Хёнук вдыхает, притягивая его ближе, затем отстраняется.              — Шиын-а.              Джихун скулит.              — Сухо-я.              — Снято!              Джихун вздрагивает, глядя в камеру, люди двигаются вокруг, ерзают на своих местах, встают, чтобы набрать воды.              Хёнук снова потирает спину.              — Ты в порядке?              Джихун кивает.              — Да.              — Итак, теперь...              — Да, это...              Сцена.              Несколько минут назад Джихуну было приказано пойти «переодеться» — хотя это означало всего лишь раздеться до нижнего белья — и теперь он был в ванной, грызя ногти и уставившись на свой телефон, как будто тот мог дать ему ответ на все это.              Это не так.              И затем, прежде чем Джихун успевает это осознать, он снимает толстовку и спортивные штаны. Он смотрит на свою обнаженную грудь в зеркале, скрестив руки на груди в попытке спрятаться.              Он чуть-чуть приоткрывает дверь в ванную, держа в свободной руке свой сверток с одеждой.              — Ты закончил, Джихун?              С другой стороны стоит координатор по интимным вопросам, он держит в руках блокнот и ободряюще улыбается ему.              Джихун хочет сказать «нет», хочет запереться в ванной, пока они все не уйдут, пока не закончится съемка, но он просто кивает.              — Да, я готов.              — Хорошо, Хёнук уже ждет на кровати.              Хёнук предложил пойти первым — благослови его господь — он действительно единственная причина, по которой Джихун все еще проходит через все это.              Хёнук — ведет Джихуна.              Джихун прерывисто вздыхает и выходит из ванной.              Он находит Хёнука сидящим на кровати с маленькой подушкой на паху, простыни разбросаны вокруг его голых ног.              Хёнук выглядит… хорошо.              Как произведение искусства, разложенное поперек кровати.              Когда глаза Джихуна встречаются с глазами Хёнука, тот оглядывает его тело.              Он непроизвольно прикрывает грудь.              — Не пялься, — говорит Джихун, закидывая ногу на бедра Хёнука и натягивая на них простыни.              Хёнук улыбается.              — То же самое.              Пойман.              Затем они хихикают. Руки Джихуна поднимаются к его обнаженным плечам, его лоб прижимается к лбу Хёнука.              Сразу после этого напряжение и неловкость, возникшие накануне вечером, исчезают.              Координатор интимных мероприятий следит за тем, чтобы все выглядело правильно, взбивает подушку Хёнука и поднимает простыни, чтобы скрыть их. Затем камеры снова включаются.              Хорошо. Джихун может сделать это на этот раз.              Он не сделает этого — этого больше не повторится.              Джихун приподнимает бедра, затем опускает их на толстую подушку.              Он стонет, закрывает глаза, все еще прижимаясь лбом к лбу Хёнука.              — Сухо-я, пожалуйста.              — Шиын-а, — выдыхает Хёнук, тяжело дыша, вживаясь в роль, как будто Шиын действительно оседлал его, — ты такой красивый, только для хёна.              Джихун скулит, замедляясь, кивая, на секунду он забывает, что все камеры здесь, что они — актеры, которые просто пытаются закончить сцену.              Он действительно здесь, с Сухо — они занимаются сексом, Сухо, наконец, проснулся.              Конечно, не без осложнений, с его костылем рядом с ними, но он все еще тут. Вдохи.              Шиын протягивает руку вперед, его пальцы касаются пульса Сухо.              — Ты правда… ха… здесь.              — Меня не так-то легко победить… блять.              Шиын замедляется, двигая бедрами, затем тихо произносит:              — Я люблю тебя.              — Я тоже тебя люблю.              Сухо здесь, Сухо жив… Сухо чувствует то же самое.              Он смотрит на Шиына так, словно это он повесил звезды, как будто ничего не случилось много лет назад. Как будто воспоминания до сих пор не мучают Шиына во сне, как будто он не вспоминает об этом каждый раз, когда у Сухо начинают болеть ноги.              Шиын не осознает, что плачет, пока его зрение не начинает затуманиваться, пока слеза не скатывается по его щеке.              — Сухо-я, — слеза выходит мокрой и маленькой, его ногти впиваются в плечо Сухо, — Сухо-я, — говорит он громче.              Сухо наклоняет Шиына, чтобы поцеловать его.              Это возбуждает, Шиын чувствует вкус собственных слез, мягких губ Сухо, то, как он...              — Снято!              Джихун отстраняется — он почти забыл, где он и кем он был.              Он моргает, вытирая слезы тыльной стороной ладони.              — Ты хорошо поработал, — говорит Хёнук, его руки описывают маленькие круги на бедрах Джихуна.              — Спасибо, ты тоже.                                   Все не так неловко, Джихун так не думает.              По крайней мере, он не старается изо всех сил усложнить ситуацию, нет.              На самом деле они не переписываются, но, честно говоря, для них это не является чем-то необычным. Джихун известен тем, что плохо пишет сообщения — он был худшим в этом среди участников «Wanna One» и в касте «Слабом герое» — и Хёнук, по крайней мере, знаком с этим.              Но даже Хёнук не пишет сообщений.              Неужели Джихун все испортил? Действительно ли эта сцена была слишком тяжелой для них обоих?              Для Хёнука?              Он был тем, кто помог Джихуну чувствовать себя более комфортно в первую очередь, тем, кто предложил попрактиковаться, чтобы все не выглядело неловко, чтобы это выглядело более естественно перед камерой.              Но сейчас в студии царит радиомолчание.              В защиту Хёнука можно сказать, что съемки закончены, и у них больше нет реальной причины взаимодействовать, у них просто интервью и прочее для «закулисья», и в большинстве из них Хёнука не будет.              Тем не менее, Джихун чувствует скрытое напряжение между ними, даже не разговаривая с ним.              В расписании Джихуна наступило затишье, которого не было уже несколько месяцев, которое раньше было заполнено боевыми сценами и перечитыванием реплик снова и снова, пока он не начинал бормотать их во сне. Но теперь он проводит выходные в постели с Максом и запирается в своей комнате.              Это не ново — обычно он делает это после завершения дорамы. Это помогает ему восстановить свою социальную батарейку и энергию, которую он потерял во время съемок.              Но сейчас, размышляя обо всем, что произошло, теперь, когда его ничто не отвлекает, он может думать только о Хёнуке.              Джихун уверен, что это просто та его часть, которая скучает по их близости, та, которую у него отняли.              Часть его сожалеет об этом — сожалеет обо всем на самом деле, от того, чтобы позволить себе снова сблизиться с кем-то, до того, чтобы сказать «да» той гребаной сцене.              Но он старается наслаждаться выходными, старается не висеть в телефоне слишком долго, потому что тогда он заходит в инстаграм и обновляет страницу Хёнука, как ревнивый бывший. Или, что еще хуже, Джихун наведет курсор на его контакты и попытается ему позвонить.              Прямо сейчас он именно этим и занимается, бесконечная прокрутка плохих новостей в инстаграме и демонстративно старается избегать аккаунта Хёнука — даже если там есть новый пост, на который он определенно не смотрел миллион раз.              Как только вода становится достаточно теплой, чтобы ошпарить его, он встает под душ и вздыхает, когда струи попадают на место между плечом и шеей.              Он вздыхает, наслаждаясь теплом, исходящим от его кожи, от которого, несомненно, начинает розоветь.              Мысли Джихуна возвращаются ко всему — к сцене, к практике, к Хёнуку — он вздрагивает под водой.              Часть его все еще не может поверить, что это произошло, что он действительно поцеловал парня.              Это глупо, он чувствует себя подростком, у которого просто кружилась голова, потому что он поцеловал девушку за школой после урока. Только на этот раз это не головокружение, совсем нет.              Это страх.              Потому что какой-то его части, той части его самого, которая так глубоко резонирует с Шиыном, понравилось это.              Это потому, что, как и в любой другой сцене, в которой он снимается с Хёнуком, он разделяет образ мыслей Шиына? Видит Сухо вместо Хёнука?              И это все? Не слишком ли размыты границы между их характерами?              Джихун вздыхает, хватая мочалку — неважно, он не может думать об этом.              О... том.              О поцелуе.              Боже, он так хорошо целовался.              У Джихуна до сих пор сводит живот, когда он думает об этом, о том, как губы Хёнука соприкасались с его собственными, о том, как он стонал у него во рту.              По спине пробегает жар, и он ошибочно винит в этом горячую воду.              Джихун хнычет, его рука скользит по члену, и тот дергается от интереса.              Он оправдывает это тем, что в последнее время был так занят, что у него не было возможности немного отвлечься — возможно, с тех пор, как начались съемки «Слабого героя».              И, черт, разве это не осознание?              Джихун выдыхает стон, обхватывая пальцами свой член, поглаживая себя медленно, намеренно, дразня. Он закрывает глаза, двигая рукой чуть быстрее, с сильной хваткой.              Обычно он никого не представляет, не может найти в себе сил, он пытался, но никто никогда не делал этого за него. Джихун говорит себе, что это потому, что, как только у него появится девушка, все будет по-другому. Что, может быть, он не будет сдерживать себя, как это делает со всеми другими женщинами, с которыми общается, что он всегда обнаруживает эту отстраненность.              Хёнук снова всплывает у него в голове.              Это не нарочно, иногда его мысли так блуждают, он думает о своей повседневной жизни, ни о чем конкретном, и обычно он может так же быстро вернуть их обратно.              Но не в этот раз.              Джихун думает о поцелуях с ним, о том, как сидел у него на коленях, о звуках, которые издавал в тот день, об ощущении их тел, прижатых друг к другу, о стоне, который издал, когда насаживался на его член.              Джихун ускоряется.              Хёнук прижал свои большие руки к лицу, к бедрам, с такой мертвой хваткой, что на самом деле оставил синяк.              Джихун резко открывает глаза, опускает взгляд на свою кожу и видит фиолетовые пятна вокруг тазовой кости.              Он хнычет.              — Хёнукки... — имя вылетает у него из головы быстрее, чем он осознает это.              Джихун кончает сильно.              Его сперма брызжет ему в руку, оргазм сотрясает все его тело, заставляя ноги подкашиваться. Джихун тяжело дышит, скулит, закрывает глаза, как будто это может стереть то, что он только что сделал.              Он только что кончил из-за лучшего друга. Представляя лицо лучшего друга.              Вода обрызгивает его, непреклонная и недобрая. Мир не остановился ни на секунду.              Но у Джихуна было такое чувство, что он разбился вдребезги.                            Сумин запланировал ужин для актеров через неделю после завершения съемок, Джихун знал, что он состоится — такой же, как и в прошлом сезоне, — но он не был уверен, когда это произойдет.              Когда он отправил сообщение в групповой чат — главный, в котором были все участники, — Джихун нахмурился.              Джихуну не нравились большие ужины, не нравились групповые мероприятия в целом, они всегда были слишком шумными и слишком много всего происходило.              Но, по крайней мере, это бесплатная еда.              И когда он увидел список людей, которые ответили на приглашение, его мозг сразу же зацепился за имя Хёнука.              Хёнук.              Они все еще не разговаривали.              Не совсем. Он прокомментировал пост, который сделал Джихун — возможно, он предназначался для просмотра, а возможно, и нет, — но на самом деле в нем не было ничего особенного.              Теперь Джихуну нужно было готовиться к этому гребаному ужину, как будто Хёнук не игнорировал его практически уже несколько дней, как будто они только что не притворялись, что занимаются сексом перед десятком людей — перед кучей камер.              Может быть, это и странно. Может быть, это действительно все испортило.              В любом случае, Джихун собирался получить свой ответ так или иначе.              Он был одет во что-то простое, толстовку с капюшоном и джинсы, он не воспринимал это слишком серьезно, просто это должно было произойти в маленьком ресторанчике, который Сумин арендовал для актеров.              Хотя он был рад всех видеть, он не собирался задерживаться надолго, определенно не настолько, чтобы напиться, просто поест и уйдет.              В тот момент, когда он выходит из дома, он уже думает о том, чтобы оказаться в постели с Максом, завернуться в одеяло и включить обогреватель.              Ресторан — это какое-то заведение с лапшой, с которым Джихун не знаком, что-то о том, что Сумин дружит с владельцем и что у него не было проблем с закрытием ресторана на ночь.              Хотя Джихуну было намного легче справляться со всем этим, актеры и съемочная группа по-прежнему были большой группой, и сидеть в центре огромного стола, втиснутого между Рёуном и Минёном, было не совсем удобно.              На столе расставлены разные блюда с едой, между ними расставлены разные рюмки, вокруг него постоянно происходит болтовня. Иногда он встревает в разные разговоры, но по большей части он держится особняком, ест, листает свой телефон, молча слушает людей вокруг.              Особенно Хёнука.              Джихун чуть не подпрыгнул со стула, когда Хёнук сел напротив него, они обменялись осторожными улыбками, и на какое-то время на этом все и закончилось. Каждый из них был поглощен своими разговорами, своими людьми, и ни разу не взглянули друг на друга после того, как обменялись парой слов.              Было время, когда Хёнуку приходилось бороться за внимание Джихуна, ломать его стены и врываться в рутину Джихуна, в его маленький внутренний круг.              Но он даже не пытается сейчас.              Джихун ненавидит себя за то, что скучает по его цепкой натуре, что все, чего он хочет, чтобы Хёнук сидел рядом с ним и прижимался к нему, как обычно, чтобы его рука легла ему на бедро, на талию, его губы…              — Джихунни, — начинает Рёун, его слова звучат немного невнятно, — ты не собираешься пить? — он прижимает бутылку соджу поближе к нему.              Джихун собирается ответить, собирается оттолкнуть его руку и вежливо отказаться, но тут откуда-то издалека доносится.              — На самом деле Джихун не пьет.              Хёнук, в кои-то веки, выглядит очень трезвым. Обычно ему нравится выпивать в подобных компаниях, у Джихуна слишком много историй о том, как он приводил Хёнука домой пьяным и ему приходилось заботиться о нем.              Хёнук компенсирует это, заботясь о Джихуне во всех других аспектах.              — А? — бормочет Рёун, глядя на него.              — Джихунни-хён на самом деле не пьет, — повторяет Хёнук, постукивая пальцем по столу.              — Ах, да, я забыл.              Джихун не сводил глаз с Хёнука с тех пор, как тот заговорил.              Хёнук откидывается на спинку стула с притворной расслабленностью, как будто пытается что-то скрыть. Теперь он смотрит на Джихуна.              — Как прошла твоя неделя отдыха?              Джихун кивает, улыбается, но это не отражается в его глазах. В его голове проносится миллион мыслей, но самая громкая из них кричит: «Почему? Почему ты ведешь себя странно?»              — Хорошо, твои?              Теперь они действительно чувствуют себя чужими.              — Было здорово.              Джихуну хочется расспросить его обо всем, пораскинуть мозгами и выяснить, почему сейчас все так странно, но он не может заставить себя сделать это.              Не здесь. Не перед всеми этими людьми.              Джихун никогда не был хорош в общении, но с Хёнуком это легко.              Он хочет попробовать. Ради Хёнука. Ради них.              — А ты, — Джихун сглатывает, сейчас или никогда, и бросает взгляд на дверь позади них, — не хочешь подышать свежим воздухом?              Хёнук делает резкий вдох, его спина слегка выпрямляется, и он кивает.              Воздух на улице все еще холодный, но это не невыносимо, но Джихун все еще держит руки скрещенными на груди, все еще дрожит.              — Тебе нужна моя куртка?              Джихун моргает, поворачиваясь к Хёнуку.              — А?              — Тебе нужна моя куртка? — повторяет Хёнук, уже снимая свою джинсовую куртку.              Джихун хочет что-то сказать, отказаться, но, прежде чем он осознает это, ему уже набрасывают ее на плечи. Он чувствует запах одеколона Хёнука, когда тот подходит ближе.              — Спасибо.              Хёнук хмыкает, затем делает шаг назад.              — Итак, о чем ты хотел поговорить?              Теперь, когда они вышли на улицу, Джихун даже не совсем уверен.              Тишина облегчает размышления, единственные звуки, которые они слышат, — это сильный ветер и время от времени чьи-то шаги, когда они проходят мимо.              С чего люди обычно начинают подобные вещи?              Джихун никогда не был таким человеком.              Он предпочитает ждать, держать свои чувства в себе, пока они не вырвутся наружу, пока его сосуд не треснет. Иногда об этом стоит поговорить, но в большинстве случаев — нет. Слишком много сил уходит на то, чтобы переживать о такой ерунде, как это, например, внезапно почувствовать себя чужим в присутствии своего лучшего друга.              Но если они оба просто проигнорируют это, все когда-нибудь вернется на круги своя?              — Ты игнорируешь меня, — наконец говорит Джихун.              Хёнук не отвечает, по крайней мере, не сразу.              Джихун продолжает.              — Ты сказал, что это не поставит ситуацию в неловкое положение.              — Да, я просто был занят, — Хёнук потер висок, — я не игнорирую тебя.              Сердце Джихуна упало. Он лжет ему.              Это что-то новенькое, Хёнук честный человек — иногда он может приукрашивать ситуацию, но он все равно честен — особенно со своими друзьями. Но прямо сейчас Джихун не друг Хёнуку.              — Ты лжешь, — бормочет Джихун.              Хёнук хмурится.              — Джихун, это просто... — он вздыхает, упирая руки в бока. Время от времени Джихун ловит Хёнука на том, что тот использует манеры Сухо, и при других обстоятельствах Джихун рассмеялся бы, — это сложно.              — Что сложного? — Джихун пытается понять, он не собирается уходить из этого ресторана без ответов, каждый раз, когда он хочет пойти на попятную, все, что приходит ему в голову, это то, что Хёнук не пошел бы на попятную, если бы Джихун что-то от него скрывал.              — Ты.              — Что? О чем ты говоришь? — бормочет Джихун.              Хёнук проводит пальцами по его волосам.              — Джихун, — начинает он, подходя ближе, — с той ночи я не мог перестать думать о поцелуе с тобой.              Ох.              В мозгу Джихуна происходит короткое замыкание.              Хёнук тоже думал об этом. Он активно игнорирует его, потому что не может смотреть на Джихуна как раньше, потому что они оба…              — И я знаю, что ты чувствовал по этому поводу, я знаю, что ты вообще не хотел этого делать, но...              — Хёнукки, — говорит Джихун, Хёнук всегда заметно расслабляется, когда Джихун использует это прозвище, — я тоже, я... я тоже думал об этом.              Губы Хёнука приоткрываются.              — Но ты не... но мы не...              Мы не геи.              Джихун улыбается, но это не отражается на его глазах.              — Я всегда об этом думал, — шепчет он, как будто, если он скажет это слишком громко, это может стать реальностью, — я всегда удивлялся, почему ни одна девушка никогда не заставляла чувствовать меня хорошо, как будто чего-то всегда не хватало. Часть меня знала, что если я поцелую парня, все встанет на свои места.              Хёнук делает шаг вперед.              — Правда?              Он кивает              — Так и есть, — Джихун опускает голову, не отрывая взгляда от тротуара, — если ты не... если это просто нездоровое любопытство, я не думаю, что нам следует...              Джихуна останавливает рука, которая приподнимает его подбородок, и Хёнук прижимается к его губам. Кажется, что он снова может дышать, как будто Хёнук — его спасательный круг, его кислород, его мир кажется правильным.              Пальцы Джихуна вцепляются в рубашку Хёнука.              Ему все равно, кто их увидит, все равно, что с ними будет после этого, что их дружба уже никогда не будет прежней — Джихуну все равно.              Хёнук отстраняется первым.              — Я солгал. — говорит он, Джихун хмурит брови, — когда сказал, что поцеловал парня, и мне это не понравилось.              Джихун издает тихий смешок, его руки находят шею Хёнука сзади.              — Да? Ты уверен? Я думаю, тебе нужно больше практиковаться.              Несмотря на то, что Хёнук хороший актер, он не может быть серьезным дольше нескольких минут, потому что его щеки становятся круглыми, а лицо приобретает милый оттенок красного. Джихун может сказать, что он борется с желанием захихикать, как девочка-подросток.              — Мне бы не помешало больше практики.                            Хёнук и Джихун уходят одновременно — под каким-то дурацким предлогом, что они идут прогуляться, и Джихун рад, что никто не напрашивается с ними.              По дороге к квартире Хёнука Джихун весь дрожит от волнения. Он не знает, что он хочет делать, что вообще хочет сделать Хёнук, но он не нервничает.              Он знает, что Хёнук никогда бы не сделал ничего, что не понравилось бы Джихуну, что если бы Джихун попросил его остановиться, он бы это сделал.              Эта мысль заставляет его хотеть делать больше. Заставляет его хотеть.              Квартира Хёнука находится не очень далеко от ресторана, но солнце уже полностью село, когда они добрались туда. Луна и потолочные светильники в коридоре — единственные источники света на пути к его этажу.              — Ты должен остаться на ночь, — говорит Хёнук, вводя код от своей квартиры.              — Ты уверен?              Дверь за ними закрывается со звуковым сигналом. Хёнук не дает Джихуну отойти от входа, закрывая его своим телом.              — Более чем.              Джихун что-то напевает, его руки гладят руки Хёнука, как будто он все еще не уверен в том, что он может сделать, чего он может хотеть.              — Я чувствую себя неловко, — тихо признается он, глядя на него снизу вверх.              Хёнук улыбается.              — Я тоже, я не знаю с чего начать.              Джихун наклоняется к руке Хёнука, подносит ее к своим губам и целует костяшки пальцев.              — Мы ведь разберемся с этим вместе, не так ли?              — Всегда.              Всегда. Это слово задевает струну в его груди, и он теряет самообладание.              Джихун наклоняется вперед, притягивая Хёнука к себе, чтобы поцеловать его.              Это не так, как ранее, не те нежные движения, которые были неуверенными, как будто им не разрешалось прикасаться, чувствовать.              Но сейчас, прямо сейчас, Джихун чувствует возбуждение, и ему нужно больше.              Поцелуй беспорядочный и требовательный, зубы и язык, толкающие и притягивающие. Джихун всхлипывает, потому что губы Хёнука кажутся нереальными.              Он задается вопросом, что еще они могли бы сделать.              Джихун тянет Хёнука за куртку, безмолвно умоляя его снять ее.              Так и есть — Хёнук всегда умел слушать.              Хёнук начинает покрывать поцелуями подбородок Джихуна, спускаясь к шее.              — Ты такой идеальный.              Джихун скулит, запуская пальцы в волосы Хёнука.              — Прекрати это...              — Что прекратить? — Хёнук втягивает кожу Джихуна в рот, и тот ахает в ответ.              Кожа Джихуна горит, его член беспомощно дергается в джинсах.              — Прекрати говорить… м-м-м… такие вещи.              Хёнук отстраняется, ухмыляясь.              — Тебе это нравится, я чувствую, как у тебя встает.              Джихун не понимает, как Хёнук превратился из взволнованного и неопытного в такого.              — Можно мне? — руки Хёнука скользят под рубашку Джихуна, легко, но еще не касаясь его.              Джихун кивает.              — Пожалуйста.              Хёнук стягивает с Джихуна рубашку с привычной легкостью, как будто делал это миллион раз до этого. Холодный воздух гостиной заставляет его поежиться. Хёнук беззастенчиво пялится на обнаженную грудь Джихуна.              — Красивый.              Джихун собирается сказать ему, чтобы он прекратил дразнить и просто продолжил, но Хёнук продолжает.              — Я хотел сказать тебе это на съемочной площадке.              — Да?              — Да, несколько недель назад ты был расстроен из-за того, что набрал вес, и я видел, как ты втягиваешь живот, — Джихун смотрит в сторону, пытаясь спрятаться, но ему никогда не удавалось сделать это перед Хёнуком, — но мне это нравится, ты прекрасен.              Джихун извивается.              — Прекрати.              — Что? Тебе это не нравится?              Губы Джихуна сжимаются в тонкую линию.              — Я никогда... я этого не говорил.              Хёнук что-то мурлычет, оставляя маленькие поцелуи на его груди.              — Хочешь пойти в мою комнату? — но Джихун знает, о чем он на самом деле спрашивает.              — Да, пожалуйста, — Хёнук поднимает его за бедра, Джихун вскрикивает, хватаясь за его плечи.              — Эй! Хёнукки!              Хёнук только хихикает, направляясь в сторону своей комнаты, осторожно пинает дверь и укладывает его на кровать, снимая свою рубашку, прежде чем забраться на Джихуна.              Образ нависающего над ним Хёнука с обнаженной грудью и сильными руками, обнимающими его, заставляет его сглотнуть.              — Всё нормально?              Джихун может только кивнуть.              — Я не... у меня уже был опыт раньше, ты знаешь.              Хёнук хихикает, тянется к прикроватной тумбочке и достает презервативы и смазку.              — С парнем?              Джихун надувает губы.              — Не может быть настолько по-другому.              Хёнук смеется — как будто действительно смеется.              — Это мы еще посмотрим, — он тянется к поясу Джихуна, но останавливается, прежде чем посмотреть на него.              Джихун кивает, слова едва не застревают у него в горле.              — Да, пожалуйста.              Хёнук снимает джинсы и боксеры, затем свои собственные.              — Ничего, если я буду сверху?              Брови Джихуна внезапно хмурятся, он приподнимается на локтях.              — Откуда ты так много об этом знаешь?              Хёнук краснеет, потирая бедра Джихуна.              — Я провел много исследований, просто на случай, если это когда-нибудь случится.              Джихун подавляет смешок.              — Ты милый.              Флакон со смазкой открывается, жидкость выплескивается на пальцы Хёнука, он трет их друг о друга.              — Может быть немного холодно, — говорит Хёнук, прижимая ноги Джихуна к своей груди, — черт, ты такой гибкий.              — Ты что, забыл, что я танцор?              И это легко — подшучивание, все, что Джихун делает с Хёнуком, облегчает задачу. Он почти не замечает, как палец водит по его ободку.              — Расслабься, малыш, у тебя получится.              Джихун скулит, тяжело дыша, пытаясь расслабиться.              — Я... я пытаюсь.              Он делает глубокий вдох, затем чувствует, как длинный толстый палец Хёнука входит в него. Он медлит секунду, прежде чем начать двигать им.              Это странно, Джихун морщит нос от ощущения.              — Каково это?              — Странно.              — Подожди минутку.              Хёнук вводит еще один палец, Джихун морщится от напряжения, вздрагивая каждый раз, когда он начинает раздвигать их, фактически действуя «ножницами».              — Это все еще...              — Я знаю, я знаю, — затем Хёнук снова входит в него, сжимая пальцы прямо там…              — Ах! — спина Джихуна выгибается дугой, перед глазами все расплывается, он вцепляется пальцами в простыни, — Черт, Укки, пожалуйста...              — Нашел. — Хёнук вставляет еще один палец, а затем двигает ими внутри Джихуна, — Расскажи мне, каково это.              — Все хорошо, Укки. — скулит Джихун, тяжело дыша, чувствуя, как по его члену стекает сперма, — Я не... я не выдержу, если ты продолжишь...              — В самом деле? Ты кончишь только от этого?              Джихун лихорадочно кивает.              — Пожалуйста, я… я готов, мне нужно больше.              Хёнук убирает пальцы и целует Джихуна в висок.              — Скажи мне, если будет больно, хорошо?              Хёнук натягивает на себя презерватив, затем распределяет смазку по всей длине. Он хватает подушку, приподнимает бедра Джихуна, чтобы подложить ее под ними. Хёнук прижимает кончик к входу, медленно погружаясь внутрь.              Блять. Туго.              Со смазкой скользить легче, слышится безошибочно узнаваемое громкое хлюпанье, когда он проникает внутрь, но все равно…              Джихун задыхается, и это переходит в стон.              — Блять, ты такой большой, — Хёнук стонет в ответ, его таз, наконец, соприкасается с бедрами Джихуна.              — Черт, как же в тебе хорошо.              Джихун стонет.              — Двигайся, пожалуйста, м-медленнее.              Хёнук осторожно выходит из него, проталкиваясь обратно внутрь, его рука лежит на бедре Джихуна, почти оставляя на нем синяки.              Джихун был очень неправ — все по-другому.              Не в плохом смысле, и с каждым толчком боль в нижней части его тела постепенно исчезает.              — Пожалуйста, быстрее, Хёнук-а.              — Черт, Джихунни, — стонет Хёнук, кладя другую руку на спинку кровати и двигая бедрами вперед, — так хорошо, так прекрасно.              Джихун хнычет.              — Укки, Хёнукки…              Хёнук сдвигается, почти сгибая Джихуна пополам, как будто пытается понять, сколько он сможет выдержать, входя в него под другим углом.              — Ах, вот так, Укки, так...              — Продолжай издавать эти милые звуки, хорошо?              Джихун всхлипывает, когда скорость Хёнука увеличивается, слышен звук соприкосновения кожи с кожей и жалобные стоны Джихуна.              — Пожалуйста, я собираюсь...              Хёнук протягивает руку между ними, дроча Джихуну в такт своим толчкам.              — Хёнукки…              Джихун всхлипывает, вцепляясь в руку Хёнука, ногти впиваются в кожу, он напрягается и выгибает спину, сперма стекает по груди и ладони Хёнука.              — Черт, Джихун-а…              Хёнук стонет, замирая, кончая в презерватив. Затем он падает на Джихуна сверху, прерывисто дыша.              Джихун что-то бормочет, обнимая Хёнука за плечи.              — Ты тяжелый.              — Прости, малыш. — хрипит Хёнук, целуя его в шею, заставляя Джихуна вздрогнуть, — Давай примем душ, а потом ты будешь спать здесь, со мной.              Из него вырывается смешок.              — Это угроза?              — Да, тебе придется остаться со мной.              Джихун может с этим смириться. Он был бы более чем счастлив.              

1 новое сообщение

      Sumin:       Мы решили не включать эту сцену. Извините!