Первое свидание

Первое свидание. Мягкий свет сотен свечей танцует на стенах и потолке шикарного ресторана, опустевшего только для них двоих. Чхве Сан, привыкший получать желаемое, на этот раз хочет невозможного — покорить Чон Уёна. Юношу, рожденного с серебряной ложкой во рту, избалованного вниманием и, кажется, пресыщенного всем на свете. Сан неспешно вращает бокал с темно-рубиновым вином, ловя блики на хрустале. Его взгляд, томный и цепкий, как у большого кота, неотрывно следит за Уёном. — Как ты относишься к религии? — звучит вопрос, спокойный, почти небрежный. Уён фыркает, изящно орудуя ножом и вилкой над нежной телятиной. Его черные волосы, ниспадающие до плеч, отливают шелком в мерцании свечей. — Честно? Я атеист. Не верю ни во что, — пауза, тонкий лезвие ножа разрезает мясо, — даже в себя. Чхве не моргнув глазом принимает ответ, его взгляд лишь становится пристальнее. — А с матерью близки? — Господи, серьезно? — Уён закатывает глаза, делая глоток вина. Игривая усмешка тронула его губы. — Какое тебе дело? — Скажи, что значит выражение твоего лица? — настаивает брюнет, не отрываясь. — Умоляю, замолчи, — просит юноша, но в его голосе — вызов. И в этот же миг острый каблук его туфли скользит вверх по внутренней стороне бедра Сана под столом. Мужчина резко сжимает губы, подавляя стон. Рука с бокалом слегка дрожит, когда он поднимает его в немом тосте. Сил хватает ненадолго. — Знаешь что? — шепчет Уён, наклоняясь чуть ближе, и в его глазах вспыхивает хищный огонек. — Я хочу, чтобы ты разложил меня прямо здесь. На этом столе. Слова действуют на Сана как спусковой крючок. Он не медлит ни секунды. Его дорогой костюм ловит отблески пламени, когда он бесшумно, как тень, обходит стол. Подходит к Уёну сзади. Губы сначала касаются виска, ощущая тепло кожи, затем скользят по скуле, мягко поворачивая лицо юноши к себе. Мужчина впервые видит его так близко: подведенные каялом глаза, блестящий пирсинг на пухлой нижней губе, эту дерзкую, манящую улыбку. Он делает шаг вперед, мягко, но неумолимо прижимая Уёна к краю стола. Хрупкие пальцы юноши судорожно смахивают хрустальные бокалы и фарфоровые тарелки. Грохот разбивающейся посуды о мраморный пол звучит как диковинная музыка. — На счастье, — хрипло шепчет Сан, его губы уже на шее Уёна, пьют пульсацию вен. Пальцы скользят по почти прозрачной черной рубашке, нащупывая шнуровку корсета поверх неё, наконец — пряжку ремня. Он не торопится, наслаждаясь каждой реакцией: сдавленным стоном, дрожью, вырывающимся именем. Ремень падает. Чон оказывается на столе, как драгоценное подношение. Его мягкие брюки соскальзывают на пол с лёгким шелестом, пока Чхве опускается на колени, словно перед божеством. Его сильные руки охватывают узкие бедра, притягивая ближе к краю и раздвигая их. Горячее дыхание, затем прикосновение языка к нежной коже внутренней поверхности. Легкая дрожь под губами. Сан трется щекой о тонкую кожу, почти мурлыча, его губы исследуют каждый изгиб, оставляя алые метки, как лепестки. Легкий укус — и в ответ звонкий стон. Довольная улыбка тронула губы Сана. Его. Даже без лишних слов. Кончиком пальца он отодвигает кружевную преграду. — Ты невыносимо красив, — мурлычет он, и первый палец медленно входит внутрь. Уён вскидывается с громким, не сдерживаемым стоном, его пальцы впиваются в черные волосы Сана — попытка удержать контроль, стремительно ускользающий. Чхве не останавливается, вводя палец глубже, заставляя юношу выгнуться дугой. Движения запястья медленные, но фаланги крупные, растягивающие, находят нужное место с мучительной точностью. Юноша мотает головой, зажмуривая влажные от чего-то глаза, но его бедра послушно раздвигаются шире, открывая взгляду Чхве покрасневшую, возбуждённую промежность, сжатую вокруг его пальцев. — Сан… — хриплый выдох, больше похожий на стон. Оба знают — остановки не будет. Страсть брюнета к этому юноше — к его Уёну, чьи черные пряди прилипли к вискам, чьи стоны эхом разносятся в пустом зале, чьи хрупкие пальцы сжимают багровую скатерть, едва не опрокидывая уцелевший бокал, — сводит с ума. Терпеть больше невозможно. Пальцы медленно извлечены. Их место занимает нечто большее, твердое, обжигающе горячее. Плавное, но властное движение вперед. Уён вскрикнул — коротко, звонко — но не от боли. Это был крик соединения, растворения в другом. Сан вошел полностью, их тела слились в единый, пульсирующий узел. Стол, ресторан, разбитые розы на полу — все исчезло. Остались лишь тепло, глубокая, почти нестерпимая наполненность и абсолютная принадлежность. — Господи… — Чон задыхается, сознание плывет. Он ослабевает, разбиваясь в серии протяжных, бессвязных стонов. Чхве ускоряет ритм, движения становятся резче, глубже. Юноше этого мало — он подается навстречу, приподнимая смуглые бедра, пытаясь урвать больше, глубже. — Пожалуйста… — Мне остановиться? — притворно невинно переспрашивает Сан, делая вид, что замедляется и почти выходит. — Нет! — Отчаянный крик. Уён приподнимается на локтях, вцепляется в запястье мужчины, притягивая его к себе, требуя — глубже, сильнее, сейчас. В этот миг Уён кажется Сану хтонью, суккубом, пьющим его силу, жаждущим утонуть в этом безумии навсегда. А может, суккуб — он сам, раз эта жажда так неистова? Он вновь вгоняет в него себя, одной мощной рукой приподнимая хрупкую талию в корсете, немного меняя положение Чона. Тот послушно обвивает руками его шею, впиваясь зубами в подставленное плечо, глуша в мякоти новый жалобный вой. Уён в его руках — горячий, мокрый, абсолютно податливый. Желание разломить его еще сильнее и вознести, заставляет Сан опустить свободную руку ниже. Пальцы обхватывают влажную, горячую головку члена юноши, нежно поглаживая. Ответный вскрик и судорога наслаждения. — Так хорошо, да? Тебе нравится? — практически рычит Чхве. Уён лишь слабо кивает, потеряв дар речи. Он уже не стонет — сдавленно скулит, вздрагивая всем телом от каждого мощного толчка. Весь мир стянулся до точки — до тела Сана внутри него, до красных нитей удовольствия, прошивающих сознание. Мысль мелькнула: если Сан остановится сейчас — он умрет. Или заплачет от ярости и прикончит его. Вряд ли кому-то это понравится. Мысль обрывается, разбиваясь в оглушительном крике, вырвавшемся с именем брюнета. Тот, вдоволь наигравшись, возобновляет бешеный темп. Глубокие, точные толчки в самое нутро. Уён сжимается вокруг него, как тисками, его тело выгибается в немой мольбе, а затем достигает долгожданного оргазма. Судорожные толчки, разбивающийся на тысячи осколков стон. Чхве крепче прижимает его к себе, продолжая двигаться, лишь чуть сбавляя силу, продлевая волну, проводя Уёна через самую яркую вспышку. Через мгновение его собственное тело содрогается в немом рыке, он впивается в пухлые губы поцелуем, полным немой ярости и нежности — как в последний раз. Буря отступила, оставив после себя тяжелое дыхание, липкую кожу и хитрый, усталый оскал на губах обоих. Уён, все еще удерживаемый в крепких объятиях, поднимает на Чхве довольный, чуть затуманенный взгляд. Подводка размазалась, превратившись в дымчатые тени, прозрачная рубашка выбилась из корсета. Он выглядел невероятно красивым. Сан, простой смертный, замер, глядя на него с обожанием преданного пса. — Знаешь, — голос Уёна хриплый, но в нем звенит усмешка, — я думал, это будет худшее свидание в моей жизни. Чхве мягко смахивает темную прядь с его влажного лба. — То есть, я могу претендовать на роль твоего парня? — Определенно.