Так оставайся

      Утренняя служба проходила как обычно: Одри не видя ничего перед собой, вперилась взглядом в зачёсанный затылок девочки спереди. Её губы еле слышно пели псалом, голова не особо концентрировалась на смысле слов.       

…Господь, открой мои губы, и мои уста будут возвещать Твою хвалу…

      Голоса хора тянулись под сводами, перетекая один в другой, словно густой дым от восковых свечей. Свет из окон был серым и холодным, без золота, без тепла. Камень под ногами хранил ночную сырость, а дыхание прихожан поднималось в воздухе белыми клубами.       Одри моргнула – и будто очнулась. Взгляд скользнул по рядам взрослых, по чёрным сутанам, по неподвижным силуэтам в полумраке. На возвышении стоял её отец. Его голос звучал ровно, как натянутый шнур колокола.       

…Он избавит тебя от сети ловца и от гибельной язвы…

      Он не смотрел в книгу. Глаза были устремлены прямо вперёд, туда, где стояла она. И на миг Одри показалось – не она глядит на отца, а он видит её слишком пристально, будто знал, что её мысли давно покинули молитву.       От страха она крепко-крепко зажмурилась. Но когда открыла, увидела, что отец выглядит иначе: с его лица сползла кожа, белки глаз помутнели, а губы распались, открывая зубы и дёсна. Застывшая в ужасе Одри с полными страха глазами глядела на то, как рука отца поднимается, но не благословить, а словно указать на что-то у неё за плечом.       

Отец давно мёртв.

      Она часто-часто задышала.       И одним резким движением обернулась.       Девочка, стоящая справа от неё отшатнулась из-за того, что Одри ненамеренно толкнула её рукой. Стоящая же сзади – зло посмотрела на неё, сощурив глаза, обвиняя в том, что она осквернила молитву своим поведением и недостаточным старанием.       Но Одри не смотрела на них. Не замечала ничего: ни внезапно наступившую паузу в хоре, ни неловкий кашель, ни скрип скамеек. Видела лишь мать, глядящую на неё с упрёком.       «Верно, я не удержала себя», – подумала Одри, чувствуя, как от стыда щёки пунцовеют. – «Пустила беса между священных строк, представив смерть отца. Подвела всех и совершила непростительный грех»       

В чём твоя вина?

Засомневалась в небесах. Всех подвела. Была никчёмна.

      Мать не сказала ни слова. Просто взяла Одри за руку – холодно, без усилия, будто ведя не дочь, а безвольного ягнёнка.Служба шла дальше, но хор пел уже без неё.       Они вышли в утренний туман. Воздух был густым, мокрым, словно пар из чьего-то рта. Камни под ногами звенели шагами, и этот звон был громче всех церковных песен.       Дома мать не зажгла свечу.Только поставила дочь на колени перед распятием - деревянным, тёмным, с облупившейся краской.       – Молись, – сказала она. Голос был тихим, будто из-под земли. – За то, что показала миру гниль. За то, что не удержала помыслы.       Одри попыталась повторять знакомые слова, но они ломались во рту, как ледяные осколки. В какой-то момент она почувствовала, как ей начинают мешать говорить слёзы, вставшие в глазах и беспричинная обида, застрявшая в горле.       Она обернулась и взглянула на мать, стоявшую, как надзирательница – над пленницей.       Разрыдалась.       – Мама…Мамочка, прости меня. Я согрешила. Я искуплюсь. Не надо снова-       Одри начала задыхаться, не договорив самое страшное.       – Не мне решать, прощать ли тебя. На то воля Божья. Потому молись, Одри, и надейся, что Господь сумеет простить тебя за непослушание и несоблюдение тишины.       

Что было потом?

      Мать, в наставление читающая сидящей на коленях перед гигантским крестом дочери библию, резко отложила массивный том. Одри со стоящими в глазах слезами поняла, что вернулся отец.       Грохнула дверь – Одри ссутулилась ещё сильнее.       Она почувствовала его взгляд на своей спине.       – Вставай, Одри, – она, привыкшая подчиняться, тут же вскочила и взглянула на отца. В его ничего не выражающие глаза. – Идём. Пора искупить накопившиеся грехи.       Одри знала, что означают вот эти его слова. Сейчас они пойдут в чулан, где она останется на ночь наедине с иконами. Святые с измученными улыбками будут смотреть на неё свысока, агнцы – осуждать за то, что они погибли беспрекословно за служение богу, а она – нет.       

Кто будет спрашивать у овцы?

А кто – у человека?

      Она встала на колени и на самом деле искренне принялась читать молитвы, надеясь, что Господь её услышит и поможет.       

Так всегда начиналось. Никогда бог не делал такие ночи для меня милосерднее.

      Прошли минуты – язык начал заплетаться, Одри стала всё чаще сбиваться.       Час – ей захотелось пить.       Ещё какое-то время – желание справить нужду стало невыносимо.       

Последующее я всегда забывала. Кажется, начинала биться о стены, чтобы родители выпустили меня, а затем теряла сознание от невыносимой муки.

Но не в тот раз.

      Снизу послышался вой.       Прислонившаяся к стене Одри, вскинула голову и недоумённо посмотрела вперёд, на иконы. Всё было так же, как и всегда.       Плач продолжился, остановившись лишь на мгновенье.       Одри одеревенела, а следом почувствовала, как тёплая влага растеклась по ногам. Воздух наполнился стыдом, и она зажала себе рот рукой, чтобы не заплакать.       «Грех, какой грех!» – подумала Одри, резко вскакивая, чтобы в ткань не успело ничего впитаться, и родители не стали свидетелями её позора. Втёрла в доски жидкость туфлей и отошла в другой угол. – «Я точно попаду в ад»       Стоя близ стены, Одри не в силах смотреть на мокрые доски, отвернулась. Невольно посмотрев на одну из картин, изображающих пьету, обнаружила у неё за рамой какой-то паз. Зачем-то дотронувшись до щели, Одри схватила святыню и повела в сторону. Оказалось, что заметила она совсем не паз, а целый проход, откуда шёл запах сырости и странный скребущий звук, перемежающийся с подвываниями.       Недолго думая, Одри поставила на возвышенность сначала одну ногу, затем с прыжком подобрала вторую. Больше не удерживаемая ею картина закачалась, как маятник и перекрыла проход назад.       …темно.       Она не помнила, сколько шла по бесконечному туннелю. Одри не видела ничего – только чувствовала, что темнота здесь живая. Не просто отсутствие света, а нечто, что наблюдает в ответ. Она сделала очередной шаг вперёд – пол под ногой хрустнул, словно Одри шла не по монолитному камню, а по щебню.       «Назад», – мелькнула мысль, – «надо вернуться…»       Следом Одри вспомнила о родителях, которые наверняка уже заметили её пропажу.       Это оказало отрезвляющее воздействие, и она обернулась. Позади была лишь чернота, такая обволакивающая, что, казалось, протяни руку, докоснись, и она тебя облепит и унесёт с собой в свои чертоги.       В горле пересохло.       Одри нервно облизнула губы, чувствуя, какой же шершавый от недостатка воды у неё язык.       – Мама… – проблеела она едва слышно, почти беззвучно, незнамо на что рассчитывая.       Ответа от темноты не последовало.       Что-то прошуршало у самой ноги. Одри отшатнулась-       - и тут же взвыла!       Упала на спину, и дикий крик, будто разорвавший тьму на куски, мгновенно осел обратно – глухо, вязко, будто сама темнота заглотнула её боль.       В ступне – жгучая, пронзающая боль. Она попыталась пошевелиться – и снова вскрикнула: что-то острое, холодное, будто гвоздь, вонзилось ей прямо в плоть.Сквозь дрожь она ощупала доски под собой — и нащупала железный штырь, ржавый, тонкий, торчавший из пола, как зуб и проходящий через середину её ступни. Кровь моментально пропитала носки, смешалась с грязью, и Одри почувствовала, как что-то липкое тянется к коже.       Она не понимала, откуда штырь взялся. Ведь до этого она проходила этот участок и в этом узком туннеле ни на что не натыкалась.       Слёзы сами потекли по лицу. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать снова, но боль поднималась всё выше, к горлу, будто хотела прорваться наружу вместе с воздухом.       Тьма вокруг будто ожила. Издалека донёсся гул — не то молитва, не то шёпот.       

Всё по заслугам. За грех – страдания;

за непослушание – боль.

      Одри попыталась выдернуть ногу, но штырь держал крепко. Под кожей что-то хрустнуло, и она почувствовала, как с каждым движением по ступне растекается тепло, тошнотворно сладкое, будто расплавленный воск.       «Я заслужила…» – подумала она, почти не чувствуя слов. – «Это наказание. За мысли. За сомнение. За то, что отвела глаза от молитвы».       Шёпот усилился.Теперь он звучал у самого уха – мягкий, сочащийся ласковостью, от которой хотелось кричать.       

Одри долго не могла понять, что же она делает не так. Почему отец всегда находит то, за что её можно наказать?

Может быть, неправильно молится.

Может быть, мало верит. Может быть, Господь просто устал слушать её голос.

И когда-то Одри придёт к богу и спросит у него: «Почему моя судьба такая? Почему всю жизнь я мучаюсь?»

А бог ей ответит:

Ты человек, дитя Шепфамалума, я пожертвую тобой и остальными, чтобы спасти своих детей

      Она подняла глаза, но там не было никого.       Только снова послышался вой.       И на этот раз Одри не испугалась. Она стала волочить своё тело руками, пока не достигла конца туннеля. Не сразу заметив, где кончается проход, свалилась на пол комнаты.       Ударившись раненой ногой о гранит, Одри взвыла, но сумела приподнять голову, чтобы сквозь упавшие на лицо волосы встретиться взглядами с собакой, сидевшей на цепи.       – Бруно?

Нет. Сейчас его не должно быть.

Кто же там был? Кто был на цепи у нас дома?

Не вспомнить ничего кроме…

      Пёс вдруг резко будто бы увеличился в размерах и навис над нею. Одри сжалась и, несмотря на боль, как могла, отодвинулась подальше, с ужасом глядя в его гигантские глаза, где отражалась она: испуганная, бледная, грешная…       Но зверь всё приближался. В какой-то момент ему, по-видимому, надоело это пустое устрашение, и он одним рывком вцепился ей в ногу.       А потом он рванул.И звук – хруст, треск, влажное тепло – оказался почти торжественным, как аминь в конце службы.       ***

И Одри очнулась вновь. «Пытка прошла», она может жить дальше. Наконец она стала счастлива.

Одри доживёт эту жизнь, умрёт – попадёт в рай и останется со своим счастьем навечно.

Но она умерла. А счастья не наступило.

Когда это кончится? Когда кончится этот кошмар? Почему смерть не стала концом?

Доверься тьме, прими её. Ты была права. Ты делала всё правильно: отец оказался убийцей, посмевшим сравнить себя с Богом; мать – обычной овцой.

Они хотели тебя убить.

Они все хотели тебя убить.

Продолжить существовать там, где никто не смотрит на меня свысока. Никто не посмеет меня тронуть. И где меня никто не предаст.

Я бы всё отдала за это.

Так оставайся.