Плоть от Плоти

Он не поволок его, а почти понес, легко, как перо. Адам бился, кричал, но звук терялся в гулких, пустых коридорах «Вальмона». Казалось, они были одни во всем мире. В этой каменной гробнице, затерянной в горах. Фольмер принес его не в кабинет, а в ту самую, затемненную комнату для особых сеансов. Но теперь она была преображена. На столе горели свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. Воздух был густым от запаха ладана и того сладкого химического аромата, что всегда витал в санатории. Его бросили на кушетку, уже подготовленную, застеленную черным шелком. Ремни щелкнули, зафиксировав его запястья и лодыжки. Адам был полностью обездвижен, как бабочка на булавке. Фольмер стоял над ним, снимая белый халат. Под ним был темный, почти церемониальный костюм. Его лицо в свете свечей казалось высеченным из бледного мрамора. — Не бойся, Адам, — его голос был гипнотическим, он проникал прямо в сознание, парализуя волю. — Страх — это часть дара. Боль — это часть очищения. Я не просто возьму твою плоть. Я возьму твою сущность. И в ответ я дарую тебе часть своей вечности. Ты будешь моим вечным дитем. Моим творением. Адам плакал, беззвучно, слезы текли по вискам и заливали уши. Он пытался отключиться, уйти в себя, в свой болезненный бред, но ужас происходящего был настолько реален, что не оставлял места для бегства. Фольмер наклонился. Его холодные пальцы расстегнули пуговицы пижамы Адама, обнажив его хрупкую, бледную грудь, живот. Прикосновения были методичными, почти клиническими, но в них сквозила жадность. Он водил ладонями по его коже, как будто изучая карту, запечатлевая каждую дрожь, каждый мурашек. — Ты так прекрасен в своем страхе, — прошептал он. — Так чист. Потом его руки двинулись ниже. Адам зажмурился, издав сдавленный стон. Он чувствовал, как холодные пальцы касаются самого сокровенного, самого уязвимого места. Это было осквернением. Насилием, которое было не только физическим, но и духовным. — Нет... папа... пожалуйста... — взмолился он, в отчаянии используя слово, которое никогда не должен был произносить в его адрес. Этот крик, казалось, лишь распалил Фольмера. Его дыхание стало прерывистым. — Да... зови меня так. Я твой отец. Твой создатель. И теперь я стану твоим единственным богом. Боль, когда он вошел в него, была острой, разрывающей. Но она была ничто по сравнению с душевной агонией. Адам чувствовал, как рушится последний оплот его личности. Его невинность, его границы, его самость — все это безжалостно стиралось, захватывалось, поглощалось этим существом. Фольмер двигался с мертвенной, ритмичной точностью. Его глаза были закрыты, на его лице застыла маска блаженства, смешанного с голодом. Он склонился к шее Адама. — Кровь и плоть... — прошептал он. — Душа и дух... Все мое... Острая, жгучая боль в шее. Сначала укол, а потом... странное, ужасающее ощущение высасывания жизни. Он чувствовал, как сила покидает его, как темнеет в глазах. Физическое насилие и укус вампира слились в один акт чудовищного потребления. Адам перестал бороться. Его сознание поплыло. Он видел себя со стороны — маленького, разорванного мальчика на черном шелке, и темную фигуру, присосавшуюся к нему, как пиявка. Это был конец. Его убили. Но не физически. Убили его душу. Когда Фольмер наконец отстранился, Адам был еще жив, но пуст. Лежал неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами. По его бедрам струилась кровь, на шее зияли две аккуратные ранки. Фольмер вытер губы тыльной стороной ладони. Его лицо сияло. Он выглядел помолодевшим, полным силы. Он наклонился и нежно поцеловал Адама в лоб. — Спи, мой мальчик. Ты теперь часть меня. Навсегда. Он потушил свечи и вышел, оставив Адама одного в темноте, в липкой, болезненной пустоте, хуже любой галлюцинации. Он больше не был Адамом Локхартом. Он был сосудом. Использованным и выброшенным. И самым ужасным было осознание, что где-то в глубине его сломленной души, он был благодарен за то, что наконец-то все кончилось. И что взгляд его отца, полный ужасающего одобрения, был единственным, что у него осталось.