За спину белые крылья

Фёдор был создан добрым духом, помогающим славянским племенам. Изначально он плутал по миру безликим сгустком энергии, как ему казалось, целую вечность, прежде чем наконец почувствовал, что лес около мирной деревушки — это то место, где ему суждено жить и творить чудеса на благо людям. Там же он обрел физическое тело и стремился подружиться с жителями. Они поначалу относились к Фёдору настороженно, но спустя несколько исполненных молитв, прогнанных печенегов и вылеченных болезней новоявленного духа стали воистину почитать. Десятилетие текло одно за другим, превращаясь в века. Люди умирали и рождались, в какой-то момент деревня стала частью разрастающейся Киевской Руси. Для Фëдора это не имело значения. Главное, что он оставался для людей другом. Время не беспокоило духа. Духа беспокоило кое-что другое. Люди, которые просили у него помощи, были...разными. Милые старушки, наивные дети, заботливые матери, храбрые дружинники, справедливые князья. Мужи, бьющие своих жён, трусливые правители, родители, бросившие своих детей...Лентяи, воры, пьяницы, душегубы и насильники. Фёдор был создан добрым духом, поселившимся в этом мире, дабы являться людям олицетворением милосердия и любви. Но с годами его наблюдения за смертными эта задача становилась для него поистине непосильной ношей. Люди, безусловно, грешны. Люди, безусловно, не видят и не понимают всего, ибо им дан один краткий век. И Фёдор старался быть понимающим и сочувствующим, видят боги, старался. Но старания истощали его, иссушали его данную богами доброту как палящее солнце — чистый родник. И в какой-то момент дух просто перестал слушать молитвы от злых людей. Просьбы о помощи, прощении, удаче улетали в никуда, не касаясь больше его сердца. Фёдор не злился, а просто оставался равнодушен к тем, кто пал слишком низко. Ведь он был добрым духом. Был. Пока не встретил самого порочного человека, который когда-либо молился ему. Который вверг его в глубокое разочарование человеческим родом. Который совершил невозможное, противоестественное — заставил доброго духа почувствовать глубокую, страшную ярость. Обычно люди молились либо дома, либо, по крайней мере, в пределах границы с лесом. В чащу никто без надобности не совался — из уважения к духу. Но уважение Николе Гоголю было незнакомо. Он и не молился-то, по правда говоря. Он требовал. С исступлением, с жадностью: — Фëдор, милостивый лесной господин, я не могу так больше! Я. Не. Могу. Вся моя жизнь — это холод и тьма Нави, это клетка, в которую запирают дикого зверя в надежде, что он смирится с неволей. Всё, чего я хочу в жизни, это свободы. Полной свободы, — Никола запрокинул голову к небу, едва виднеющемуся из-за косматых ветвей сосен. — Я делал всё ради этого: лгал, крал...убивал, — последнее он прошептал едва слышно. — Да, я убивал, — будто убеждая сам себя, кивнул он. — Я убил много людей. Плохих и хороших. Взрослых и детей. Жестоко убил. Я наблюдал, как они мучились. Смотрел им в глаза. Если мне не была от рождения дана свобода, я решил, что смогу достать её из рек крови. Но, стало быть, — Никола сгорбился и обхватил белокурую голову руками. — Я где-то ошибся. Я не свободен, Фëдор! — выкрикнул он. — Ты же ведь... Добрый дух. Понимающий. Объясни, что мне нужно сделать, чтобы получить желаемое. Фёдор никогда за все столетия пребывания в бренном мире не был настолько поражён. То, как этот смертный перешёл от жалоб к признанию в ужасных грехах, то, как он оправдывал столь отвратительные поступки призрачной мечтой... Дух вздрогнул от омерзения. Люди не могут быть полностью свободны. Им нужны рамки, чтобы они не превратились в чудовищ. Им нужно понимание добродетели, справедливости и сострадания. Им нужен... Кнут. Чем больше Фёдор слушал страшные речи этого человека, тем больше начал понимать, почему некоторые его друзья-духи взяли на себя роль карателей. А почему бы ему хоть раз в своей вечной жизни не стать карателем, скинув с себя личину всепрощения? Фёдор вмиг переместился из своего небольшого жилища в то место, где смертный обнажил перед ним свою гнилую душу. На вид Никола Гоголь был обычным крестьянином. Штаны, широкая рубаха, лапти — всё явно заношенное. Молодое румяное лицо, светлые растрёпанные кудри. Пухлые уста растянулись в милой улыбке, как только дух явил себя смертному. Только светло-голубые глаза выдавали его жестокость и безумие. Фёдору не терпелось услышать, как из этих уст польётся мольба. Не терпелось увидеть, как эти глаза закроются навеки. — Здравствуй, Никола. До моего слуха донеслись твои молитвы, — Фëдор улыбнулся смертному, и впервые в его улыбке не было тепла. Только предвкушение грядущей расплаты. — Но... Тебе не кажется, что ты слишком много грешил для таких молитв? — дух более не улыбался. Он впился своими ярко фиолетовыми очами в смертного. Тот замер, хлопая своими безумными глазами в искреннем недоумении. — Тебе не кажется, что твоя слепая погоня за свободой обречена на провал? Никола молчал. Его безмолвие только больше распалило Фёдора, так что он решил показать себя во всей красе. Ведь что может быть более ужасающим зрелищем для смертного, как не дух природы в своем истинном облике? — Ты сказал, что вся твоя жизнь — это холод и тьма Нави. Но в наказание за все твои гнусные деяния ты вовек не обретёшь покоя. Граница Нави никогда не будет тобою пересечена. Я дам твоей уродливой душе свободу, которую она так жаждала. Вся фигура Фёдора загорелась сиреневым светом во мраке чащи, отчего Никола прикрыл глаза рукой. В следующий миг перед грешником предстало громадное существо, сотканное из чистой энергии. Передние конечности были лапами с длинными, как у росомахи, когтями, а задние — копытами, голову украшали массивные рога, морда и туловище были то ли волчьими, то ли медвежьими. Глаза остались человеческими, но теперь налились кровью. Их было не сосчитать: восемь на морде, как у паука, и десятки по всему туловищу, самых разных размеров. И все эти десятки глаз не моргая рассматривали Николу. Существо издало протяжный, сотрясший землю рык, лягнуло копытом и расправило крылья — чёрные, как у ворона, и широкие, как у орла. По хрипу, который издал смертный, было ясно, что он хотел закричать, но крик застрял у него костью в горле. Его тело сотрясла крупная дрожь, слезы быстрыми ручьями потекли по щекам, и он упал на колени, упершись лбом в землю. — П-пожалуйста. Это было последнее, что грешник успел произнести. Стоило эху его последней жалкой мольбы затихнуть во тьме леса, как его охватило алое, невыносимо жаркое пламя гнева. Такой гнев способны испытывать только те, кто не принадлежат этому миру. Языки огня плясали беспощадный танец на его теле и под истошные крики добрались до грудной клетки, проникая в неё, как иглы — в ткань, достав самое дорогое, что может быть у человека, без чего ему не будет прохода в Навь. Душа вырвалась из тела с громким хлюпом, растекаясь окровавленной массой по святой земле. Существо наклонилось к исторгнутой душе, высунуло тонкий змеиный язык, одним движением отправило закуску в пасть и заглотило, не прожевав. А потом завыло. Утробным, оглушительным воем. Чтобы и в Яви, и в Нави услышали. Не стоит роду людскому больше уповать на его доброту. Ой как не стоит.