Фантазия

Щелчок выключателя — и комната озаряется тёплым светом. Флинт тяжело вздыхает, швыряет сумку у порога, пиджак чёрным комом летит в кресло. Спальное место с хрустом прогибается под их весом, пока они стягивают водолазку. Серьга больно впивается в шею — опять забыли снять. Из приоткрытого окна тянет прохладой. Струя воздуха касается обнажённой смуглой кожи, и Флинт на секунду зажмуриваются. Вот они и дома. Водолазка присоединяется к пиджаку, а Флинт падают на спину. В тишине мысли грохочут особенно ярко. Стискивают виски, давят, душат. Это невыносимо. Стоит переступить порог, как накатывает безумный рой воспоминаний. И фантазий. Вечер. Вечеринка. И танцпол. В свой «выходной» они изрядно выпили и попались на какую-то дурацкую удочку. Какую именно — уже не вспомнить. Зато помнятся руки — большие, тёплые. Они обнимают за талию сзади, движутся в такт музыке... Эти руки сводят с ума. В этом Флинт никогда не признаются. Руки Джулс точные — конечно, он же медик. Ловкие — от одного воспоминания о том, как они скользили по телу, Флинт готовы были скулить. Ни рубашка, ни здравый смысл не стали защитой. Флинт с силой проводит рукой по лицу, пытаясь стереть этого призрака. Бесполезно. Телесная память оказалась сильнее. Воспоминания переплетаются с фантазиями. Флинт поворачиваются на бок, и длинные чёрные пряди падают на лицо, закрывая его. Глаза почти не видят света — будто они в полной темноте, где не заметят их стыд. Они чувствуют это даже сейчас — чёткий, горячий отпечаток ладони на талии. Сжаться, стереть это ощущение трением простыни, бесполезно — оно вдавлено глубже, чем верхний слой дермы. Казалось, стоит им посмотреться в зеркало — и они увидят светящийся контур на своём теле. За окном с шумом проехала машина, и луч фар на секунду осветил потолок. Реальность напомнила о себе. Её тут же смыло. А в воображении... руки скользят от живота к груди, обводят ровный ряд жёстких пуговиц, задевая каждую. Ладонь ведёт чёткую линию к горлу. Пальцы скользят вниз, находят первую пуговицу. Методично, не спеша, одна за другой, Джулс расстёгивает рубашку. Флинт чувствуют, как ткань раздвигается, и прохладный воздух касается кожи, но его тут же сменяет тепло другого дыхания. Джулс губами, а не руками, сталкивает ткань с их плеча, и следом — влажное прикосновение поцелуя на обнажённой коже. Флинт тяжело сглатывают — и в фантазиях, и в реальности. Вот же чёрт... опять. Они пытаются отдышаться, перевернуться на живот, спрятаться — но фантазия, водовороту подобная, затягивает обратно. Пальцы обводят кадык, слегка надавливая. Указательный движется вверх, давит на кожу, вычерчивает линию челюсти. Флинт снова сглатывают — рот наполнен вязкой слюной. Всё их тело жаждет прикосновений. Кожа под ладонью-памятью всё ещё отдаёт слабым теплом. Флинт проводят пальцами по собственному горлу, и им чудится разница: их кожа прохладна, а призрачное прикосновение — обжигающе тёплое. Мурашки, поднявшиеся тогда, застыли на месте. Те пальцы оставили невидимые дорожки. Флинт могли бы с закрытыми глазами повторить их маршрут: от гортани — вдоль ключицы — к плечу. Самое невыносимое — давящая пустота там, где большой палец прижимался к пульсу на шее. Их личная метка, татуировка без чернил, которая проступает в тишине навязчивым зудом под кожей. Флинт вжимают голову в подушку, пытаясь заглушить наваждение, но фантазия набирает силу. Они всё ещё лежат на спине, но в мыслях... Запястья Флинт с силой прижимают к стене, и это рождает не страх, а порочное облегчение. Боль от сжатия становится якорем в бушующем море ощущений. И когда в воображении губы касаются их плеча, горячее дыхание обжигает кожу. И собственное тело выгибается в немом согласии, предавая разум с потрохами. Стыд прожигает Флинт насквозь, и они глухо стонут в подушку, сломлены этой порочной нежностью. Поцелуй в фантазии был влажным, горячим. Язык нагло проник в рот, провёл вдоль нёба и вернулся к губам. Кончик обвёл влажный, раскрасневшийся контур, зубы оставили невесомый укус. Флинт в реальности с силой проводят ладонью по своим губам, пытаясь стереть это наваждение. Прикосновение оказалось слишком грубым, слишком реальным — и от этого лишь острее пронзила пустота. Как же их до сих пор тянет к этому человеку... Ярость сдавила грудь. Они кто? Персона на побегушках у матери Джулс, который следит за её расписанием. Нищий ассистент богатенькой мамаши, пока тот, Джулс... Тот, кто родился в золотой рубахе и смотрит на мир с высоты своего положения. Они не пара. Не могли и не могут ею быть. Флинт сжали кулаки, вонзив ногти в ладони. Острая, ясная боль должна была стать щитом — перекрыть позорное желание, выжечь саму память о том прикосновении. Их дыхание спёрло в груди, стало частым и прерывистым. Внутри всё перекосилось, сжалось в тугой, дрожащий комок. Фантазия, послушная этому новому, тёмному импульсу, наращивала хватку. В мыслях они видели, как их собственные нетерпеливые руки расстёгивают их же брюки, стаскивают их с бёдер. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, но тут же был вытеснен жаром другого тела. И только тогда, в этой нарочитой, унизительной обнажённости... Рука Джулс с силой впилась им в бедро, оставляя на смуглой коже белёсый, а затем медленно багровеющий отпечаток пальцев. Боль от этого жеста, острая и властная, тут же отозвалась в их теле, заставив выгнуться спину. Губы Джулс не целуют, а вжимаются в упрямое плечо, пока на языке Флинт не проступает солоноватый, металлический привкус — воображаемый Джулс прокусил кожу. Яростный стон вырывается в тишину комнаты. От ненависти к себе, к своему телу, что предаёт их снова и снова, отзываясь на боль как на ласку. Они больше не пытались остановить падение, позволив волне накрыть с головой. Это было страшно, неизбежно и до одури прекрасно. Всё их существо кричало «ненавижу» и «хочу» одним разорванным воплем, и они уже не могли разделить эти два чувства. И тогда, в самый разгар этого внутреннего шторма, фантазия внезапно переломилась. Жестокость испарилась, сменившись тишиной. Губы Джулс, только что кусавшие их кожу, теперь просто прикоснулись к их губам. Это был не поцелуй, а лёгкое, почти невесомое дыхание. Прикосновение-признание. Прикосновение-прощание. Оно длилось всего мгновение, но отозвалось в них пронзительной, леденящей пустотой. Кто-то на улице громко рассмеялся. Флинт открыли глаза. Комната. Потолок. Скомканная простыня. Всё на своих местах. Всё так же обыденно и одиноко. Они медленно разжали кулаки. Внутри была выжженная пустота, но нервы всё ещё звенели, будто к ним подали ток. Они были одновременно опустошены и взведены до предела. Они посмотрели на багровые следы на ладонях. Во рту всё ещё стоял привкус крови и одиночества. Всё кончилось. Они снова были дома. В тишине. Наедине с собой.