Mr. Butler

      Под сердцем приятно жгло. Иногда разгоралось по всей груди и даже спускалось ниже. Джером никак не мог нормально вздохнуть с того самого момента, как Люмьер поцеловал его на церемонии. Просто поцеловал при всех, как целовал, когда они скрывались в подворотнях Запретных Земель, чтобы не нарваться на проблемы. И так же целовал весь оставшийся день: в такси, в ресторане, в супермаркете, куда они выбрались, чтобы купить вино. Батлеру искренне казалось, что он зайдётся кашлем, если вдохнёт слишком глубоко или резко – лёгкие просто обожжёт чувствами. Их слишком много. Ненормально много.       И Люмьер ситуацию лучше не делал. Особенно когда прямо в ресторане под столом носком своей туфли провёл по голени Джерома вверх, слегка оголив кожу. И только тогда Батлер понял, что заключил договор о «в горе и в радости» с самым ненормальным человеком, которого только встречал в своей жизни.       Любовь зла.       Джером тоже.       А Люмьеру заходит извиняться, и делает это он как чёртов профессионал.       Джером не может долго дуться из-за того, что у него встал от неловких ласк под столом, которые, вероятно, играли на его позорных фетишах, закопанных когда-то в комплексах и стыде. Люмьер раскопал, конечно, но Джером не может дуться – встал-то только у него.       Копенгаген странный. Не такой странный, каким себя ощущает Джером, но всё же. Здесь люди добрые вне зависимости от статуса, пытаются поговорить с ним – сначала на каком-то непонятном, выдуманном языке, а потом на английском, из которого Батлер знает только «Хэло» и «Ай донт спик инглиш, плиз аск май бойфренд». Бойфренд скоро купит ему футболку с надписью «I don't speak English, call Lumiere» и своей фотографией ниже и на неплохом – для Джерома фантастическом – уровне расскажет: «Hi, we're from Octavia, we're here to get married. Yes, that same Octavia from the news».       Он не знает, сколько денег Люмьер потратил на отель, но вид из окна у них самый лучший. В Запретных Землях сказали бы «охуенно пиздатый» и «ебанический» – Батлер, впрочем, что-то похожее выдаёт при заселении. И каждый вечер залипает на мерцающие огоньки, гуляющих туристов и проезжающие машины, потому что это чертовски красиво. Красивее любых музеев, но Люмьеру нравится по ним шататься и испытывать себя в роли гида-переводчика. А значит, можно согласиться отправиться на какую-то выставку.       Вернувшись после тяжёлого дня, Джером сразу уходит к окну. Пытаясь успокоить себя, упирается лбом в холодное стекло и расслабляется, когда телу впервые не жарко. Когда морозец от головы спускается по шее к груди и даже доходит до живота. На долю секунды даже перед глазами перестаёт кружить.       И всё же: они с Люмьером супруги. Официально. В костюмах, с кольцами и бумажками на непонятно-английском.       Батлер замечает в смутном отражении стекла Люмьера. В рубашке и брюках, уже без парадного кителя – Джером не знает, есть ли у этого какое-то другое название. В руках два бокала. Он подходит и оставляет один на подоконнике, но Джером не отлипает от окна даже для того, чтобы посмотреть. Чувства снова жгут и не дают нормально вздохнуть.       Как же он Люмьера любит.       Сейчас стало почти невыносимо хорошо от этого чувства.       Уолдин-уже-не-Уолдин улыбается расслабленно, волнения не показывает, но во всём нём это волнение читается. В случайно затянувшемся им молчании и в тихом вздохе перед вопросом.       – Ты как? – спрашивает, прижимаясь плечом к плечу.       Джером не знает, как сказать без мата. Он прикрывает глаза и слегка улыбается, ведя носом по стеклу. Жарко. Как же жарко.       И восхитительно, как секунда абсолютной тишины, хотя сейчас в ушах шумит пульсирующая кровь.       – Люблю тебя.       Наверное, стоило сматериться – Люмьер этого бы ожидал больше. Он привык, что Джером крайне редко говорит подобные вещи вслух, обычно только отвечает на признания, краснея ушами. Тот и сейчас краснеет, а для Люмьера это эмоциональный край.       Он жалеет, что после своего вопроса отпивает вино, потому что давится им же, закашливается и, случайно слишком резко отдёрнув бокал от своих губ, проливает несколько капель на белоснежную рубашку.       Батлеру почти физически больно. Он кривится от одной только мысли, сколько денег уйдёт на пятновыводители и стирку в целом.       – Вау, – хрипло усмехается Люмьер, зачем-то размызывая пятна по ткани и оставляя бокал на подоконнике, – Чем удостоен, любовь моя?       Джером мысленно обзывает его дураком, морально мирится с тем, что рубашка с большой вероятностью уйдёт в разряд домашних, и всё же тянется за своим бокалом.       – Ты мой муж. Очевидно, что я тебя люблю, – он делает глоток вина и искоса наблюдает за Люмьером.       Тот вскидывает брови, моргает как-то глуповато – и тут уже Джером рискует подавиться. Что-то очаровательное есть в этой секундной потерянности, даже в пятнах на рубашке, но Люмьер не даёт вдоволь насладиться чем-то таким... неожиданно милым. Он улыбается вбок и смотрит из-под опущенных ресниц, словно пытается скрыть хитрый блеск в глазах. Довольный, словно кот.       И Джером следит точно за его взглядом, терпеливо ждёт, когда тот изучит его достаточно, чтобы наконец-то прервать молчание.       Чем-то таким, от чего Батлер точно с ума сойдёт и опять вспомнит, что он «в горе и радости» с Люмьером.       – Я трахну тебя прямо здесь.       Браво, сто сгоревших за секунду нервных клеток из десяти! У Джерома сердце с ума сходит, словно пытается рёбра проломить, и во рту скапливается слюна. Он шумно сглатывает, сжимая в ладони ножку бокала так, что костяшки белеют.       Пятна на чужой рубашке теперь выглядят не очаровательно, а возбуждающе – хочется провести по ним языком.       Голова кружится.       Ненормально, но как же нравится.       – Вперёд, мистер Батлер, – криво ухмыляется Джером, тратя всё своё самообладание на то, чтобы его голос звучал сдержанно. В итоге томно шепчет, задыхаясь под конец от эмоций.       Когда видит, насколько у Люмьера взгляд меняется. Мутнеет извращённой страстью и мерцает восхищением одновременно – как это вообще?       Джером ждёт резкости. Ждёт, что к подоконнику пригвоздят и сорвут пуговицу на пиджаке дорогого костюма, чтобы снять его быстрее. Уже готовится ронять бокал от неожиданности, но Люмьер вдруг вспоминает о своей армейской выдержке. Абсолютно не вовремя: Джером хочет взорваться эмоциями и раствориться в страстных, беспорядочных касаниях, но Люмьер своей медлительностью лишь слегка обжигает – от подобного не взрываются.       Он подступает вплотную толкая лбом лоб и поглаживая запястье правой руки, той, в которой Джером держит бокал. Как-то особенно касается – и пальцы слабеют за долю секунды. Люмьер ловко подхватывает накренившийся бокал, не отводя мутных глаз от внимательных джеромовских, ставит на подоконник рядом со своим. Наступает и подсаживает Джерома на подоконник. Опасно. Одно неловкое движение рукой – и красная жидкость зальёт всё. Подоконник, пол, идеально белый ковёр, который потом будет тяжело отстирать. Им в дом такой точно не нужен...       Господи, какой к чёрту ковёр, когда Люмьер встаёт меж раздвинутых ног, изучает душу по глазам и на губы дышит?       По-ублюдски не целует и ухмыляется.       – Лицом ко мне или к зрителям?       Хочет смутить. Будто проверяет, насколько сильно Джером заразился его безумными идеями по разнообразию секса, довольно хмыкает, когда тот, вспыхивая от стыда, разрывает зрительный контакт, чтобы обернуться и убедиться, что никто следить за ними не может – напротив ни одного окна на ближайший километр.       – Ненормальный, – сипит Джером и поджимает губы, когда шеей ловит горячее дыхание Люмьера.       – Ты не был против, когда я тебя лапал в ресторане, – шепчет в ответ, касаясь губами горячей кожи.       Джером неосознанно вытягивает шею, открывая Люмьеру больше пространства, а тот с удовольствием пользуется, щекоча первым, коротким поцелуем под подбородком и ослабляя узел на чужом галстуке.       – Мне стоило свалить через окно в туалете и обратиться в полицию?       – Ты же хотел поиграть в сбежавшего жениха, – Люмьер выдыхает в сгиб шеи, расстёгивает его пиджак и верхние пуговицы рубашки, получая ещё больше пространства для поцелуев. – Шанс потерян.       Джерому совсем не хочется доказывать обратное и вырывать себе бесполезную возможность. Так что Люмьер чертовски прав.       Он снова мажет влажным поцелуем по шее, слегка прикусывает кожу, а его руки оставляют рубашку застёгнутой наполовину. Лезет под пиджак, давит на спину, вынуждая прижаться к себе. Джером вдруг отчётливо ощущает, что не только его сердце долбит так, что может оставить синяки изнутри. У Люмьера то же самое. У Люмьера оно бешеное, словно пытающееся ворваться в грудь Джерома и там остаться.       – Я не собирался и не собираюсь от тебя сбегать, – заверяет он тихо, прижимаясь макушкой к холодному стеклу.       Не помогает. Мозг плавится от ощущений. Чужие губы достаточно горячие, и они периодически сменяются нежно царапающими кожу клычками. Чужие руки под пиджаком сминают рубашку, задирают её, оголяя кожу, и, не дав воздуху даже возможности забраться под одежду, гладят. Игриво подцепляют край ремня – и Джером от этого задыхается. Холодного стекла абсолютно недостаточно. Оно кажется таким же горячим теперь, так что Батлер не против, когда Люмьер рывком прижимает его к себе и целует. Быстро, но сразу же глубоко и влажно. Джером с тихим стоном выпускает весь воздух из лёгких и ощущает языком вкус вина на чужих губах. Почему-то стало вкуснее. Слаще. Он его слизывает, пока Люмьер чуть ли зубами не бьётся о его зубы. Кажется, армейская выдержка сдала позиции, как и все сомнения Джерома.       Те валяются где-то в углу, как что-то абсолютно не нужное. И скоро к ним полетит одежда, которую в первые страсти совсем не жалко.       Джерому не жалко своего пиджака и манжетов, не жалко испачканную вином рубашку, которую он неловко на ощупь пытается расстегнуть, но получается только с помощью Люмьера. Тот тоже действует на ощупь. Это сложнее. В миллион раз сложнее, когда у обоих мозг плавится. Пальцы цепляются друг за друга. Люмьер вдруг становится чертовски нетерпеливым – перехватывает непослушные руки, сдавливает запястья и прижимает их к окну, прямо над взъерошенной макушкой. Джером протестно мычит в поцелуй и рефлекторно толкается языком, но Люмьер становится лишь более напористым, подминая под себя.       Он нехотя отстраняется для того, чтобы снять с себя рубашку. Джером, утопающий в желании, не сразу осознаёт, что его руки свободны. Глупо пялится на припухшие губы, мутные глаза и слегка взмокшие волосы. Внизу живота сладко тянет, а в голове только мысли о том, какой Люмьер красивый в разных формулировках. Не могут эти чёртовы чистокровные быть так ненормально красивы. Но Люмьер будто был послан Джерому свыше, чтобы раздвинуть все возможные рамки. И ноги, конечно.       Джером снова прижимается спиной к окну, пытается отдышаться и, прищурив глаза, следит за тем, как Люмьер подхватывает указательным пальцем подол его рубашки. Затем пряжку ремня, с которым быстро расправляется, и расстёгивает ширинку на брюках. Джером позволяет их снять с себя вместе с бельём, приподнявшись над узкой поверхностью подоконника без лишних слов. Его одежда отправляется к рубашке Люмьера, а сам Люмьер новым поцелуем выбивает из Джерома все мысли и сомнения. Правда, не важно насколько ужасно будет завтра выглядеть их одежда. Вообще ничего не имеет значения, когда они мужья и у них неприлично дорогой номер отеля в полном распоряжении, но они выбрали подоконник для первого раза в новом статусе.       Даже смешно. Джером сдавленно хихикает в поцелуй и, не дав Люмьеру задать вопрос, углубляет его, соскальзывая с подоконника, чтобы прижаться плотнее к оголённому торсу. Ощутить бедром твёрдый от возбуждения член через ткань брюк. Играючи прикусить нижнюю губу, позволить потянуть за галстук и сразу же отдать инициативу, растворяясь в удовольствии от осознания, что он действительно может доверять. Даже когда Люмьер разворачивает его к окну и стягивает галстук с шеи, чтобы связать им руки Джерома за спиной.       Чёрт, это ведь даже не пугает совсем. Это хорошо. Это неожиданно становится желаемым.       Джером прогибается в спине, щекой прижимаясь к стеклу, и пытается уловить каждое новое движение Люмьера, наслаждается видом, пока его муж делает то же самое. С бесстыдным наслаждением смотрит на бёдра, поднимает взгляд выше на неаккуратно спущенный с плеч помятый пиджак и наконец задерживает взгляд на раскрасневшемся лице. Джером дышит через рот быстро и громко. Чувствует себя какой-то звездой фильмов для взрослых. Ещё и связан. Не хватает камеры.       И при Люмьере лучше даже не заикаться о подобном.       – Подождёшь немного, золотце? – шепчет он, неожиданно придвинувшись к самому уху.       У Джерома от горячего дыхания голова кругом и мысли никак не могу связаться в одно целое.       – Нет... В смысле... – лепечет он.       – Нужно взять смазку, – нежным шёпотом объясняет Люмьер, оставляя поцелуй на мочке уха. – Иначе будет больно.       – Мог бы сразу взять.       – Кто же знал, что ты на такое согласишься, – хмыкает Люмьер и, проведя пальцами меж ягодиц, уходит в спальню.       Джером тихо ругается и прикрывает глаза. Рефлекторно дёргает руками, пытаясь их освободить, но бесполезно. Ткань галстука мягкая, запястьям никак не вредит, Люмьер не затянул его сильно, но развязать узел всё равно не выходит. И не то чтобы хочется. Слизав сухость с привкусом вина с губ, он прислушивается к звукам из спальни.       Хлопает дверца шкафа. Придурок. Уолдин – а он для Джерома ещё долго будет Уолдиным из-за привычки – ищет не там.       Он гремит какими-то флакончиками у зеркала и только потом открывает выдвижную полку. Наконец-то. Через несколько секунд Джером снова слышит шаги и, приоткрыв глаза, замечает Люмьера в отражении окна.       Неожиданно для себя осознаёт – он настолько с ума сошёл, что за эти несколько секунд действительно соскучился.       – Давай быстрее, – шипит с наигранным недовольством.       Люмьер его игру раскрывает сразу. И сразу делает то, что Джером подсознательно невероятно любит – шепчет нечто возбуждающее настолько, что почти искры из глаз:       – Боишься не успеть опробовать все поверхности? Не волнуйся, если ты попросишь – я оплачу ещё хоть месяц в этом отеле.       Да, именно так. Именно с нежной насмешкой, даже с беззлобной издёвкой, от которой не обидно, а до одури приятно. Кажется, ещё немного – и Джером признает в себе мазохизм в лёгкой стадии.       – Киллиан тебя убьёт, – сипит Батлер, скосив глаза на Люмьера.       – Он точно не удивится, если я задержусь, – заверяет тот, опуская ладонь на бедро Джерома, ведёт вверх, задирая пиджак с рубашкой, и довольно хмыкает, когда возлюбленный резко втягивает воздух сквозь зубы. – Ты уверен, что сейчас хочешь говорить о моей работе?       Глупый вопрос. Люмьер ведь прекрасно знает и видит, чего на самом деле хочет Джером. Тот неосознанно подставляется под нежные касания, нетерпеливо кусает губы и язвительно шепчет:       – Даже не знаю, что может быть сексуальнее разговоров о работе.       Люмьер смеётся, обнажая клычки, и Джером снова задыхается от желания вновь ощутить их на своей шее.       Внизу живота снова невыносимо тянет. Батлер твёрдый без единого прикосновения к члену. И он ощущает, что у Люмьера проблема похожая, упирающаяся в ягодицу. Тот ведёт себя сдержаннее, но всего несколько неловких движений Джерома – и чужие пальцы нетерпеливо сдавливают кожу на бедре.       За спиной раздаётся щелчок, после которого на кожу выливается прохладная вязкая жидкость. Всё тело в одно мгновение пробивает дрожью, и только чудом Джерому удаётся устоять на ногах. Чудо – это рука Люмьера, подхватывающая под животом и нежно поглаживающая. Он отвлекает коротким поцелуем в загривок, когда проталкивает средний палец, и шепчет приторные комплименты, позволяя спиной прижаться к своей груди. Снова ощутить бешеное биение сердца, которое теперь ударяет в позвоночник.       Огоньки за окном плывут. Размываются, словно отражённые в воде. Батлер лишь по памяти понимает, где идёт дорога, замечает там движущиеся фонари, быстро сменяющие друг друга. Где-то по улицам гуляют люди, отправляются в клубы и бары общие для чистокровных, полукровок и низших.       Джером невольно задумывается: как часто людей застают за сексом у окна?       У них сейчас небольшой шанс быть пойманными, но вдруг Люмьеру понравится, и он предложит повторить?       Потому что Джерому всё очень нравится.       Он откидывает голову на плечо мужа и закатывает глаза. Позволяет себе расслабиться в чужих руках и довериться настолько, что упадёт, если Люмьер отпустит.       Тот не отпускает. Он мажет беспорядочными поцелуями по шее и добавляет второй палец, сразу попадая по простате. Джером несдержанно вскрикивает и тут же прикусывает нижнюю губу в попытке сдержать следующий порыв.       – Тут толстые стены, – нежно тянет Люмьер, касаясь губами мочки уха. – Не стесняйся, дорогой, – и прикусывает хрящик.       Батлер беспомощно мычит, весь дрожит, когда Люмьер ведёт ладонью вверх, задирая рубашку, поглаживая шею и в итоге надавливая на губы. Джером не может сопротивляться. И не хочет. Выдыхает громко, касаясь языком подушечек пальцев, позволяя слегка оттянуть уголок рта, чтобы дотронуться щёки изнутри, и снова опускает голову на заботливо подставленное плечо.       Он ощущает новую волну удовольствия и протяжно стонет, прикусывая чужие пальцы, исследующие его рот. И Люмьер будто в отместку чуть сильнее давит на язык, заставляя снова приоткрыть губы, следом мажет по подбородку влагой. Разводит пальцы второй руки внутри, намеренно задевает чувствительную точку.       Затем толкает. Давит, целуя изогнутую шею. Ладонью медленно спускается по разгорячённой груди и расправляется с оставшимися пуговицами на рубашке. У Джерома голова кругом, и он абсолютно теряется во времени. Скорее отказывается от него – есть только они с Люмьером и беспорядочные огоньки за окном.       – Ещё немного, – шепчет тот, когда Батлер нетерпеливо ведёт бёдрами. – Расслабься, милый.       – Я хочу... уже, – Джером бессвязно лепечет и неловко гладит оголённый торс, пытаясь забраться пальцами под брюки.       Со связанными руками, прижатым к чужому телу тяжело что-то сделать. Получается совсем слегка поцарапать светлую кожу и лишь коснуться замка на ширинке. Батлер понимает, что абсолютно беспомощен. Но также ощущает себя в безопасности – под защитой чужих прикосновений и ласки.       – Мне нужно, чтобы ты завтра встал. Мы хотели прогуляться, – но Люмьеру говорить тяжелее. Мысли под влиянием неловких рук путаются и речь замедляется.       Он постепенно теряет терпение, и Джером это чувствует, поэтому настойчивее старается справиться с ремнём на чужих брюках. Ещё немного, и он понимает, что Люмьер сдаётся. Он вынимает испачканные в лубриканте пальцы и слегка отстраняется, помогая опереться на подоконник. Придерживает, пока расстёгивает ремень и ширинку на своих брюках, но, когда Джером чуть не заваливается в сторону, аккуратно поворачивает его лицом к себе. Подсадив на подоконник, прижимает спиной к стеклу и оставляет короткий поцелуй на его губах.       – Давай лучше так, – улыбается он и изучающе осматривает с взъерошенной мокушки до дрожащих, стискивающих бёдра Люмьера колен. – Вид шикарный.       Батлер быстро кивает. Ему тоже вид раскрасневшегося, теряющего всякое самообладание мужа больше нравится, нежели огоньки. Он смотрит на них каждый день. А Люмьера всегда недостаточно.       Джером слышит, как рвётся упаковка презерватива и отчего-то стесняется опустить взгляд. Только смотрит на сосредоточенное лицо напротив и ждёт, когда их взгляды снова встретятся. Это как условный знак. В светлых глазах всегда вопрос: Можно?       И Джером с трудом сдерживает желание вслух сказать. Повторить несколько раз – да. Можно. Пожалуйста.       Не глупи.       Люмьер не глупит. Он только получает особое удовольствие от требовательного взгляда и, ухмыльнувшись в бок, аккуратно толкается внутрь. Там влажно и горячо. Он ощущает пульсацию и то, как Джером рефлекторно сжимается, поэтому сразу останавливается, нежным шёпотом напоминая расслабиться. Затем аккуратно целует в щёку, мажет губами по скуле и сдавливает ими мочку уха, постепенно отвлекая. И снова слегка толкается в поддающееся тело. Входит до основания и хвалит Джерома горячим шёпотом, от которого тот уже может кончить.       – Не больно? – с заботой спрашивает Люмьер, перемещая ладони на мягкие бёдра и ощущая пальцами вытекающую смазку. – Раньше ты не был таким податливым. Знал, что всё меньше времени уходит на подготовку?       Джером ответить не может. Он лишь что-то неразборчиво мычит, когда Люмьер начинает аккуратно двигаться, ища подходящий угол. На самом деле, Джером из-за секса перестаёт воспринимать время. Ему всё кажется слишком медленным. Даже сейчас, когда Люмьер даёт привыкнуть к заполненности внутри и аккуратным движениям. Это необходимо, конечно. Необходимо, чтобы через несколько минут сорваться на бешеный темп и перестать сдерживаться. Джером так не умеет. Он вспыльчив и в порыве эмоций эгоистичен, поэтому сверху обычно Люмьер. Чересчур заботливый и с армейской выдержкой, контролирующий даже в принимающей позиции.       Связанные руки уже не мешают. Так даже удобнее – не нужно думать, куда их деть, а полное отсутствие контроля не волнует. Джерому больше нравится так вынужденно доверять, но Люмьеру об этом он не скажет. Для него он сделает вид, что хочет проявить инициативу. Батлер тянется за поцелуем и удивлённо выдыхает, когда Люмьер несдержанно кусает его губы. Снова перенимает контроль и позволяет себе толкнуться немного резче, попадая по простате. Уолдин ловит его стон с улыбкой и снова вбивается, наслаждаясь ощущением дрожащего тела под ладонями. Он изучает его бёдра и спину, прижимает к себе и игриво царапает. Джером может только поглаживать ступнями чужие икры, пытаясь прижаться ещё сильнее.       Люмьер постепенно наращивает темп, попадая по чувствительной точке внутри каждый раз. Слегка щекочет ладонями, перебирая рёбра и спускается ниже. Джером задерживает дыхание, когда пальцы смыкаются у основания его члена. Большим Уолдин давит на головку, срывая очередной стон, и начинает надрачивать в темп со своими толчкам.       Начиная ускоряться. Уже не постепенно, а рвано. Иногда замедляясь, иногда абсолютно теряя терпение и вдалбливаясь всё сильнее. У Джерома шумит в ушах, но он всё равно слышит за чужим дыханием с хриплыми стонами развратное хлюпанье. Люмьер полностью перестаёт контролировать бёдра, он практически целиком покидает податливое тело и рывком входит до конца, выбивая размашистыми движениями все мысли. Джером не может думать. Может только неловко отвечать на влажные поцелуи, скрещивать ноги на чужих бёдрах и сходить с ума от несдержанности.       Они сталкиваются туманными взглядами. Люмьер через призму удовольствия будто помечает своим каждый кусочек тела Джерома, откладывает в своей памяти засосы и капельки пота. Пиджак и рубашка почти полностью открыли кожу, но продолжали мяться на руках. Карие глаза блестят и не выглядят слишком осознанно. Люмьер их любит и особенно долго пытается запомнить каждое изменение в радужке и расширение зрачка. Это красиво, как падение звёзд. В полумраке комнаты – ещё красивее.       – Люблю тебя, – шепчет Люмьер в раскрытые губы и коротко целует, не позволяя Джерому снова толкнуться языком в рот. – Очень люблю, – снова быстрое касание. Он дразнит, и это нравится им обоим. – Как ты можешь быть таким прекрасным?       В этот раз он не успевает отстраниться: Джером резко сам вытягивается, чтобы снова поцеловать, и Люмьер сопротивляться не может. Его муж прекрасен в своей вспыльчивости. Короткой, потому что инициативу он с удовольствием передаёт сразу. Джером ощущает, как свободная рука Люмьера не сильно давит на его живот, и губы того снова растягиваются в улыбке. И в этом что-то уже совсем извращённое. Но Батлер может лишь догадываться.       У него вес прибавился. И больше Люмьера не пугают торчащие тазовые кости, когда Джером втягивает живот. Это особенность у Батлера пропала.       Его муж теперь нежно поглаживает, щипает игриво и, слыша тихое, неразборчивое ругательство, повторяет, что любит.       Ещё раза три.       И всё это вперемешку со рванными движениями бёдер и руки. Люмьер шепчет ему на ухо, касаясь губами, целует плечо и сжимает кожу на ягодице. Он доводит Джерома до состояния, когда он абсолютно перестаёт воспринимать реальность – если обернётся сейчас, то подумает, что позади не окно, а пропасть. Но не оборачивается. Даже не задумывается об этом. Как и том, что срывается на крик в момент и кончает себе на живот и край пиджака.       Джером сдавливает чужие бёдра коленями до боли и не понимает, почему Люмьер останавливается. Обычно ему нужно ещё несколько толчков, но сейчас он загнанно дышит на ухо и посмеивается. Почти безумно. Не понятно, пока Джером не слышит довольный голос, опаляющий ухо:       – Вместе. Ты меня сжал так, что я сразу... Вместе с тобой...       Вместе.       Точно, вместе.       В горе и радости, со всеми ненормальными сексуальными практиками и связанными руками. Вместе, мистер Батлер.