Гжель

      Арсению хочется быть маленькой ложечкой.       На этом ужасном желании он ловит себя совершенно случайно, и это так глупо и нелепо, что приходится отрицать всякие мысли о ложечках утром, на пробежках, перед концертами, во время концертов, после концертов, когда они становятся особенно настойчивыми.       Арсений думает: душ, может быть, даже вместе, постыдная и очень-очень горячая мысль, свежее постельное белье, и Антон сначала обнимает его, разморенного, и долго гладит везде-везде-везде, а потом его чудесные руки крепко обвивают Арсения, Антон дышит ему в шею, прижимаясь сзади, и…       Нет. Нет, повторяет себе Арсений, глядя на его плечи — вот за них Антона можно было бы развернуть, и Арсений уткнулся бы в него, теплого, большого, нежного. Так, господи, нет.       Нет, пищит что-то в нем — задушенное, Арсений практически его не слышит. Нет, какая квартира Антона, какая кровать и подушки, пахнущие им, в которые Арсений упал бы лицом. Кто вообще это подумал. Арсений точно не подумал.       И надо же было идиотской обсессии начаться спустя столько лет! Почему нельзя было оставить бедного Арсения с глупенькой наивной влюбленностью в симпатичного и хорошего коллегу, такой, которая о стаканчиках кофе друг другу и флиртующем баловстве. Почему, почему нужно было превратить ее в этот кошмар.       Арсению хочется обнимать его до треска в ребрах, хочется гладить по голове и чтобы Антон гладил его, хочется уснуть у него на груди или слушать его размеренное дыхание на своей, хочется лежать с ним дурацкими ложечками в кровати, и Арсений такой жалкий, что скоро полезет на стену. И будет плакать.       Это сумасшествие меняет его восприятие, перекраивает его структуру, теперь каждое крошечное прикосновение Антона — разлитая в груди плазма, а если это объятие или — что гораздо хуже — объятие со спины…       — Арсень, — говорит он, присаживаясь рядом. Плечом к плечу с Арсением, их бедра касаются. — Ну как там твои эти?       — Мои эти?       — Тренировки. Все хочу подробно расспросить, ты уставший же последнее время. И убегаешь от нас постоянно.       — Да я… ну да, устаю, но мне же искренне нравится. То есть, это труд, ясное дело, и он нелегкий, но зато ты секси и на спорте. И с полной уверенностью ешь пирожные и делаешь себе ванну с пенкой.       — Один? — играет бровями Антон. Господи, Арсений хочет потрогать его лицо. У него такая красивая шея.       — Нет, у меня еще голоса в голове.       — Я хочу с тобой, если честно, — говорит он, и Арсений не хочет, Арсений мечтает побиться головой об стену, чтобы вытрясти оттуда все постыдные картинки, которые рождает его мозг за доли секунды. — Хотя бы немного. А то я без зазрения совести ем пирожные, а это, как бы, — Антон хлопает себя по животу. Мягонькому, его наверняка очень приятно жамкать, думает Арсений и прикусывает себе язык. — Ну ты сам видишь. Некрасиво.       — Ты дурак? Все у тебя отлично. Мне нравится.       И Арсений делает это. Тянет руку и трогает его, легко сжимая ладонью эту мягкость, она действительно приятно ощущается под пальцами, и Антон… смущается.       — Да ну.       — Баранки гну, — беззлобно отвечает Арсений. Антон очаровательно алеет, от него так сильно хочется откусить кусочек, он такой ужасно хороший, что… — Ты весь красивый, перестань говорить глупости. Хочешь спорт — начинай, конечно, это очень классное желание. Но спорт должен быть из любви к себе, а не из ненависти.       — Арс, — совсем смущается он.       — Хочешь, будем вместе есть пирожные?       Нет, Арсению точно надо перестать его трогать. Антон просто не осознает масштаб катастрофы.       — А ванна с пенкой? — улыбается он.       Ванна с пенкой, где Антон прижался бы к его спине голой влажной грудью. Трогал бы его за плечи. Антон смотрит на него теплыми глазами, и Арсений почти скулит.       Как они оказываются в этой авторской кондитерской, Арсений уже не знает. Он катится в пропасть на бронетранспортере под названием «у меня едет крыша от Антона Шастуна», и его не останавливают ни блокпосты из здравого смысла, ни сам Антон Шастун. Потому что Антон Шастун только прибавляет двигателю обороты.       Арсений смотрит на заварной крем в уголке его губ. Арсений вспоминает самый безболезненный способ совершения самоубийства.       — Блин, так вкусно, Арс! Как ты о них узнал?       — Кто-то из друзей посоветовал? — Арсений не помнит, кто, он даже не уверен, что это был кто-то из друзей, все, что он помнит — это что Антон любит трубочки со сгущенкой. Кто вообще ест трубочки со сгущенкой, когда на витрине лежит тысяча разных эклеров, моти, кастомных десертов, булочек, в конце концов?       — Огонь, передай мое восхищение. Сюда можно водить людей, а потом кусать их за бочок, — Антон улыбается, Арсений любуется и затягивает между ними неловкую паузу. — Слишком кринжово, да?       Ох. Арсений готов заказать грузовик трубочек со сгущенкой.       — Молодежные слова твои, — ворчит Арсений, потому что если он не будет ворчать, он точно скажет что-нибудь ужасное. И кринжовое.       Антон рассказывает о диджействе, у него все еще немного заварного крема на губах, и Арсению правда очень интересно, Антон талантливый и самый прекрасный на свете. Но все, о чем его безнадежно одержимый мозг может думать — это как бы слизать это безобразие с Антона прямо сейчас. Сначала коснуться губами левого уголка, превратить это в глубокий размеренный поцелуй, вслушаться в его дыхание, сцеловать крем, чувствуя сладость на языке. И сгущенку. Антон только что доел трубочку со сгущенкой.       — Арсень?       — Прости, — жалобно отзывается Арсений. — Я схожу с ума.       — Плохо себя чувствуешь?       — Я… нет, я…       Антон встает и оказывается рядом — мягко отводит Арсению челку в сторону и прижимает ладонь ко лбу. Не влажная. Не волнуется, удовлетворенно думает он, выдерживая прикосновение.       — Ты немного горячий, — обеспокоенно говорит Антон. Он ровно на том уровне, чтобы Арсений мог уткнуться носом ему в живот.       — Почему это немного, — ну да, давай, мало тебе было сумасшествия. — И у тебя… наклонись, пожалуйста.       Салфетка, Арсений убирает заварной крем салфеткой, а не теми неприличными способами, сценарии которых он построил у себя в голове, но это не помогает.       Они очень давно не были рядом вот так — чтобы свободный вечер, никакой беготни, наверное, можно даже остаться у Антона на ночь под «Друзей». Арсений по ним соскучился. Еще больше Арсений соскучился по Антону.       — Так, мне это все не нравится. Ты вообще спал? Отдыхал?       — Какое-то количество времени…       — Недостаточное количество времени, — осуждающе говорит Антон. — Арсень Сергеич, я вас забираю, будьте добры не оказывать сопротивление.       Только сопротивление Арсень Сергеич и собирался оказывать, конечно.       — Могу я поинтересоваться, куда?       — Туда, где над тобой будут издеваться. Не пускать бегать марафоны, покорять горы, залезать на двери.       — На каторгу, — грустно кивает Арсений, и всполошившиеся бабочки в животе рискуют проломить ему ребра.       Честное слово, он старается вести себя прилично. Но Антон — его нулевой километр, его спокойствие и его уверенность, Арсений не может утаить от него ни одну часть себя, даже самую дурацкую. Даже ту, которая про ложечки.       Когда Антон достает тапочки, в этой квартире предназначенные только для Арсения, у него… что-то где-то щемит. Хочется верить, что это не поясница. И не колени, они его и так уже замучили.       — Арсень Сергеич, родной мой, миленький, — Антон щелкает кухонной подсветкой, — чего изволит ваше благородие?       — Мое благородие в раздумьях, — бессовестно лжет Арсений. Конечно, он знает, чего изволит его благородие, но устойчивость нервной системы его благородия хромает на обе ноги, так что Антон Андреич скорее направит его к уездному доктору, а не навстречу греховным желаниям.       — Ванну с пенкой? Вообще не уверен, но у меня должны где-то валяться эти штуки. Могу тебе устроить.       Возможно, Арсений перестает моргать. Возможно, он молчит гораздо, гораздо дольше положенного.       — В общем, ты согласен, щас все будет, — говорит Антон очень буднично, и Арсений как-то безоговорочно этому повинуется, потому что… ну а что ему еще делать, господи помоги.       — Тебе что-нибудь заварить? — наконец спрашивает он, пока Антон возится с ванной. — Чай, кофе? Пива налить?       — Это же я тебе долже…       — Цыц. Так что?       — Такой вы строгий, ваше благородие, — Антон оборачивается к нему с улыбкой. — Чай, черный и с лимончиком. И с сахаром.       В какой-то момент, любовно отрезая дольку лимона идеальной толщины, Арсений думает: почему. Почему он точно знает, как у Антона лежат ножи, почему шуршание этой упаковки чая ему знакомо, почему он открывает дверцу привычным движением, почему помнит, как расталкивать сахар на лимонной дольке, чтобы Антону точно понравилось, почему… почему он здесь. Почему он с Антоном. Почему Антон — с ним.       Алиса из колонки сообщает факт о песне, и Арсений выхватывает: «I just died in your arms tonight». Никакого покоя в этой квартире.       — Арс! — кричит Антон из ванной. — Я че-то намутил!       У него немного намок рукав кофты. Арсений смотрит на этот рукав, на скромный ряд бомбочек для ванны на бортике, на Антона, и все слова, которые он хочет сказать, застревают у него в горле.       — Щас она немного наберется, а мы пока чай попьем. Да?       — Да, — благодарно кивает Арсений.       Репертуар на кухне не меняется, и это почему-то ощущается странно — сидеть напротив Антона и мысленно переводить каждую строчку. Знать, что Антон, наверное, переводит тоже.       — Хочешь сегодня что-то новое глянуть?       — Я бы старое пересмотрел. Иф ю ноу вот ай мин, — Арсений карикатурно подмигивает.       — Неувядающая классика, Арсень Сергеич, вы старомодны.       — Так. Мне сорок два.       — Старомодны! — оправдывается он. — Не стары!       — Не старайтесь, Антон Андреич, я вижу в зеркале свои морщины. Вы не раните меня больше, чем меня ранит мое отражение.       — Я вообще не хочу вас ранить, я хочу вас холить и лелеять. Хоть какое у вас там отражение.       Арсений снова что-то чувствует. На этот раз — точно не поясницу.       Бомбочка отдает чем-то лавандовым, когда Антон опускает ее в воду — качественная и подарочная, наверное; бурлит активно и пахнет не концентрированно, но приятно.       Арсений не просит его лезть с собой, конечно. Но Антон неловко пятится к двери, словно не знает, куда деться — все еще мокрый рукав, немного взлохмаченные кудряшки, и Арсений говорит глупое:       — Ты куда?       — Я тебя не смущаю?       — Ради бога. И что я тут буду без тебя делать, сидеть куковать? Меня надо развлекать.       Щеки у него опять — самую малость — розовеют. Эти щеки бы потрогать, погладить, почувствовать горячую кожу и щетину под пальцами, и о, Арсению определенно надо сосредоточиться на снятии штанов, Антон и так уже добрую минуту вежливо смотрит в стену.       — Домашняя одежда, — вспоминает он, когда Арсений остается в белье. — Я принесу.       Ага, думает Арсений, залезая во всю эту лавандовую смесь. Ага. Домашняя одежда. Одежда, которую Антон носил. Его одежда.       Антон подстилает коврик и садится у бортика, прислоняясь к ванному шкафчику спиной. Полностью голому Арсению (спасибо бомбочке, пена скрывает все самое важное) перед ним сначала неловко, но они начинают говорить о какой-то совершенной ерунде, и это так хорошо и так по-домашнему, что… что Антон от смеха трогает его за коленку. Голую коленку, выглядывающую из-под пенного слоя.       — Я бы хотел так почаще, — мягко говорит он. Арсений сглатывает.       — Сидеть на полу в туалете?       — У меня попа на коврике. Но можно и на полу. Знаешь, вот эти все масочки еще сделать, ты умеешь?       — У меня нет с собой, но… да, чего там уметь.       — Забились, — Антон улыбается, — вечер на бьюти рутин.       Хочется заплакать, но Арсений держится. В основном на мыслях об Антоне в халате и в масочке (от Антона в халате тоже немного хочется заплакать).       — Пока что бьюти рутин делаю только я, мне неловко.       — На этой двери слишком мало места для нас двоих…       — О нет, Джек, хватайся, — Арсений прыскает. — Вообще я не шучу, давай поменяемся по-быстренькому и за фильм.       — Ты вылезаешь? — он карикатурно заправляет прядь волос за ухо — длины не хватает, но сердце от этого все равно мучительно сжимается. — Мне уйти?       — Нет, любуйся, это приказ, — говорит Арсений и очень надеется, что Антон не собирается его слушать.       — Ладно, полотенце вот, одежду на стиралку сложил, все чистое, не переживай, — рапортует Антон, поднимается, хлопает себя по бедрам несколько раз — господь, за что — и выскальзывает за дверь.       Без него становится тихо. Арсений кутается в полотенце, зависает, гипнотизируя взглядом пижамный свитшот и какие-то мягкие зеленые штаны. И боксеры. Позорище, это даже не подушки, Антон сказал, что одежда чистая, он абсолютно точно не будет ее нюхать.       Ткань пахнет стиральным порошком, и Арсений косится в сторону ванны. Объективно не самый плохой способ совершения самоубийства. Разве что Антону придется долго доказывать, что он не топил никого в своей ванне, а такой участи Арсений для него не хочет.       Ему и так положена пожизненная компенсация за все те мысли, которые о нем кое-кто думает последние несколько лет.       И вот сейчас — он не слышит, как Арсений подходит, режет что-то на столешнице, с этими своими широкими плечами, весь какой-то мягкий и магнетический. Каково это — иметь возможность прижаться к нему со спины? Уложить подбородок на плечо? Обнять поперек живота, вжимаясь щекой между лопаток?       — Антош Андреич, смена караула.       — Я почти. Тут вот, бутербродики, мне немного…       — Я дорежу, иди купайся, — Арсений осторожно оттесняет его, для этой цели приходится коснуться бока Антона ладонью, и это прикосновение задерживается, и… в общем-то никаких оправданий у Арсения нет, он просто бессовестно его трогает.       Бутерброды. Надо резать бутерброды.       Спокойно резать бутерброды не получается. Алиса подло включает очередную песню, перевод которой он не хочет знать, но все равно знает. Сыр почти летит на пол — спасибо, что не порезался, переживающего и беспокойного Антона его бедное сердце точно не вынесло бы.       Это бедное сердце едва выносит обычного Антона, куда ему переживающего и не в меру тактильного.       Мысли немного рассеиваются, Арсений мычит под нос что-то жутко сахарное за голосом Стиви Уандера и лениво пританцовывает, и звук из ванны, наверное, меняется, но ему кажется забавным кусок прошутто. А забавный кусок прошутто гораздо лучше обсессивного желания побыть маленькой ложечкой, так что Арсению смешно. И все еще хочется быть маленькой ложечкой, да, но смешно — это главное.       Он возвращает мыслительный процесс ближе к земле только тогда, когда понимает, что уже продолжительное время чувствует на себе… взгляд.       Сколько песен успело смениться? Как долго Антон здесь стоит?       Он не обжигающий и не изучающий, нет, к нему вообще не подходит ни одно определение, которое Арсений в силах сейчас найти. Он смотрит, как смотрят на небо в разгар звездной ночи, задрав голову, он смотрит, и какое-то безусловное принятие в его глазах, теплота, которой Арсений не заслуживает, замедляют время.       — Я дорезал, — жалко говорит он.       — Умничка, — тут же отвечает Антон. — Ты… ты так выглядишь, Арс.       — Как?       — Я еще не придумал, что я чувствую по этому поводу. Стей тюнд. Нет, придумал, погнали смотреть неувядающую классику.       Арсений отмирает и суетливо оглядывается, чтобы подхватить большую тарелку. Степень его сумасшествия растет в геометрической прогрессии, это срочно нужно заканчивать, но там, где должен быть стоп-кран, Арсений находит безмерно ласковый взгляд Антона.       — Это на столик? — он кивает на бутерброды.       — Это… ты не против, если мы будем у меня в комнате? Там такой же телек, но, ну, удобнее. Лежать.       — Не против, — говорит Арсений, и остатки здравого смысла в нем яростно кричат, что он категорически против, но его низменная сущность — сюрприз — не подчиняется никакому здравому смыслу. — Все хорошо.       — Ты пошутишь эту шутку или нет? Я чувствую себя одиноко. Я щас начну думать, что это только я ее в голове кручу.       — Да, Антон Андреич, переводим наши отношения в горизонтальную плоскость, опускаемся в пучину разврата. Логово похоти. Не забудьте потом покаяться за свои богомерзкие деяния.       — Логово похоти, — смеется Антон и утыкается лицом себе в ладони. — Я тебя обожаю.       — И ведешь в логово похоти, я уловил связь. Ужасно греховно.       И нет, то, что Арсений чувствует, когда Антон зачем-то проводит ему рукой по спине — это еще не грехопадение, это скромная прелюдия к грехопадению.       Настоящее грехопадение происходит, когда Арсений видит кровать, а Антон любезно говорит ему располагаться и возвращается за салфетками на кухню.       Он неловко присаживается на край, смотрит на примятую подушку и откинутый кусочек одеяла. Держится. Примятая подушка и откинутый кусочек одеяла смотрят на него. Арсений с содроганием осознает, что у него не осталось сил бороться.       И это происходит — он утыкается лицом в подушку, и все действительно пахнет Антоном, Арсений в его квартире, в его кровати, в его одежде, окружен, окутан им полностью. Грех, думает Арсений, грех не должен ощущаться так. Грех не должен расползаться мурашками по плечам. Грех не должен быть всепоглощающей нежностью.       — Арс?..       — Я… — он пристыженно оборачивается, пытаясь подобрать слова, но никакого вменяемого дружеского обоснования у этого, очевидно, нет. — Я могу объяснить.       Антон не перебивает. Не злится, не разочаровывается, просто подходит ближе и смотрит. Хочется скулить.       — Тут… все твое, твои вещи, и меня это… эм… успокаивает? Господи, я не знаю, как это нормально сказать, я просто в последнее время круглосуточно об этом думаю.       — Обо мне? — робко спрашивает Антон.       — О тебе. Вот зачем ты заставляешь меня… вот это вот все.       — Я не заставляю. Просто я же могу, — Антон берет паузу, и Арсений, кажется, слышит стук своего сердца, — помочь тебе с этим?       О нет. Нет-нет-нет, отсюда немедленно нужно бежать, чем быстрее, тем лучше, он же не понимает, на что подписывается.       — Я боюсь, что тут уже поможет только господь бог…       — Арс. Поговори со мной, пожалуйста.       — Ну чего ты от меня хочешь? — жалобно спрашивает Арсений. — Каминг-аута?       — Если тебе нужно этим поделиться. Что бы это ни было.       Арсений делает глубокий вдох. Участливый лучистый взгляд Антона не оставляет ему шансов.       — Только дай мне куртку, когда выставишь за дверь, — это неправда, Арсений надеется, что его просто отправят спать на незастеленный диван. — Я хочу быть маленькой ложечкой. Клянусь, у меня скоро крыша съедет, я засыпаю и просыпаюсь с этой мыслью, я не могу на тебя смотреть и не думать о том, как бы мы… как бы ты…       — Арсений, — очень мягко говорит Антон. — Какой же ты сказочный дурак.       — Это не смешно… я правда…       — Не смешно — то, что я подумал, что ты убил человека, а ты просто все это время хотел обниматься. Иди сюда, счастье мое, — Антон раскрывает руки, он в какой-то дурацкой футболке, которая невероятно ему идет, распаренный после душа, и это все Арсению как будто снится.       — А можно я тебя…       — Можно, — перебивает Антон, не дослушав.       Арсений, наконец, сдается. Обхватывает его руками и ногами, вьется вокруг, как плющ, и Антон гладит его по спине, пока он пытается надышаться: это Антон, Антон, Антон. Подбородок идеально ложится между шеей и плечом, Арсений знает, что такое его обнимать. Но не знает — не знал — что такое карт-бланш на эти объятия. Что такое вдыхать его запах без страха быть пойманным.       — Ты не представляешь масштаб катастрофы, — пытается сказать он.       — Да, ты меня очень напугал, ложечки приводят меня в непередаваемый ужас, — Антон хихикает, воздух от смешков щекочет ухо. — Ложись, мой хороший. Тебе нужно отдохнуть. И раз я могу на это повлиять…       — Ты только что вычислил еще одну мою нездоровую фиксацию.       — Нездоровую фиксацию, — фыркает Антон, накрывая его одеялом. То, что делает с Арсением тяжесть ткани на плечах, принадлежность этой тяжести и ласковых рук одному конкретному человеку… волшебство. — Тебе хочется, чтобы тебя любили. Людям всегда хочется, чтобы их любили, это же самое естественное, что может произойти.       Антон прижимается грудью к его спине, укутывает собой, соприкосновение плотное и жутко теплое, теперь он — везде, безоговорочно, у Арсения в мыслях, в сердце, в каждом нервном импульсе.       Это одновременно похоже и непохоже на все полусонные домыслы, проекции, представления, потому что ни в одной проекции Арсений не накрывал лежащую на нем руку собственной, ни в одном своем сне он не гладил костяшки Антона подушечками пальцев. Горячее дыхание в загривок и переплетенные ноги, честно признаться, были. Но они никогда не были такими настоящими.       — Мне хочется, чтобы меня любил человек, которого люблю я, — почему-то шепчет Арсений.       — Мне тоже, — Антон трется носом о шею — от этого щекотно и немного дрожит сердце. — И он любит. Точнее, мне кажется, что он сегодня мне об этом сказал.       — Перестань. Пожалуйста.       — Что перестать?       — Давать надежды, — Арсений зарывается в подушку глубже, он так близко к Антону и одновременно так далеко от него.       — Арсень. Повернись ко мне, я обещаю, мы вернемся к ложечкам.       Арсений послушно разворачивается в объятиях и видит этот взгляд опять — у них один воздух на двоих, он различает выпавшую ресничку у Антона на щеке. Рука приятно греет бок.       — Загадай желание?       — Ага.       — На правой или на левой?       — На правой, — улыбается Антон.       — Сбудется, — Арсений смахивает ресничку со скулы, и где-то там — может быть, сразу после, может быть, даже до…       Где-то там Антон его целует. Арсению кажется, что он чувствует вкус заварного крема. Ощущения наслаиваются друг на друга, как будто тысячи линий реальности пересеклись в этой точке, и во всех из них у Антона ужасно нежные губы, во всех из них — Арсений хочет целовать его снова, снова и снова.       — Человек, которого я люблю — это ты, — шепчет Антон. — Это всегда был ты. Скажи, что ты понимаешь.       — Я понимаю, — он соскальзывает губами к щеке, — я понимаю, Антон. Я очень тебя люблю.       Они целуются так долго, что в какой-то момент Арсений теряет ощущение в пространстве — зря он ждал подлости от поясницы, вот, пожалуйста, координация подвела. Но Антон, кажется, переживает похожий опыт, и они лежат в переплетении рук и ног, и Арсений гладит пальцем отросшую щетину на его щеке.       — Арс, я готов быть для тебя какой угодно ложечкой, хоть маленькой, хоть большой, хоть музыкальной, только скажи мне об этом.       — Музыкальная ложечка, — бормочет Арсений с улыбкой. — Ты уже музыкальная ложечка.       — Музыкальные ложечки всегда идут в комплекте, чтобы они могли звучать, — говорит Антон. У него преступно целовательный рот, и теперь Арсений не сдерживается. Теперь Арсению можно. — Прикинь, мы в этой, хохломской росписи, какие там еще есть.       — Не хохломской. Знаешь, есть очень красивая голубая роспись, цветочки, узоры всякие. Гжель. Вот это мы.       — Гжель, — повторяет Антон, в шаге от того, чтобы рассмеяться.       Гжель, думает Арсений, в шаге от того, чтобы признаться ему в вечной любви. Впрочем, наверное, шага там все-таки нет.