hellson

Верхний Ист-Сайд блистает множеством красок и бесконечным светом, льющимся изо всех уголков прямо в сердце ночного города. Положив ладонь под щеку, Чонгук скучающе оглядывает стремительно сменяющиеся окрестности и слышит мимолетное копошение. Сокджин поправляет манжеты дорогого пиджака, не забыв взглянуть на свои элитные часы. — Не хочешь выпить? Кивнув, альфа тянется к бокалу и отпивает с маленький глоток, утерев губы салфеткой и вперившись взглядом тяжелым во внимательно следящего за ним телохранителя, должного служить им тенью, а не помехой. Поежившись из-за давления, оказываемого на внутреннюю сущность, мужчина отворачивается, отчего Чонгук растягивает губы в знающей ухмылке. — Снова ты слишком просто оделся, — цокает Сокджин. — Отец не оценит. — Я иду на этот вечер, чтобы налаживать связи, а не демонстрировать отсутствие вкуса дорогими безделушками в костюме. — Как знаешь. Все равно он простит своему протеже абсолютно все. — Мне кажется, или в тебе играет зависть, Сокджин? — усмехается Чонгук. Поведя плечом, мужчина устремляет взгляд в окно. — Против тебя я ничего не имею, но вот его почти маниакальная привязанность к тебе, несравнимая с любовью к своим собственным сыновьям меня раздражает. Чонгук кладет ладонь на чужое плечо, несильно сжимая дорогую ткань пиджака. — Просто для него я так и остался тем пятнадцатилетним мальчишкой, которого он встретил двадцать лет назад. Если уж на то пошло, это я должен завидовать тебе, потому как, сколько бы ни добивался признания, навсегда останусь посторонним человеком, которому доверили пару районов в управление за многолетнюю верность. — Чонгук, Чонгук, — Сокджин качает головой. — Ты даже не представляешь, каким влиянием над членами семьи Ким обладаешь. В словах его проскальзывает нечто столь сокрытое и почти горькое, что вынуждает Чонгук благоразумно замолкнуть. Настроение наследника преступной империи Ким Йенсена, завладевшего всем Восточным побережьем, сегодня было на редкость отвратительным. Почувствовав, как водитель плавно заворачивает на парковку, Чонгук поправляет воротник и первым выходит из машины, предусмотрительно оглядываясь по сторонам, как и учил покровитель. Йенсен в принципе обучил его многим вещам, которые в свои тридцать пять и помогли Чонгуку стать бессменной тенью за негласным владельцем самых выгодных территорий Соединенных Штатов Америки. На самом высоком этаже старинного здания разыгрывается увлекательная для кого-то и утомительная для Чонгука светская жизнь. Сотни людей шелестят платьями и костюмами по залитому золотистыми лучами залу, обнажая белоснежные зубы в свете софитов, демонстрируя пустую вежливость и вплетая ловушку в каждое слово. Приветственно кивнув знакомым женщинам, Чонгук покорно принимает поцелуи в обе щеки и продолжает свой путь, присоединяясь к кругу мужчин, беседующих о легальных сторонах своего бизнеса и скрывая самые темные его части напоследок. Заметив их ненавязчивое, но сконцентрировавшееся внимание на себе, Чонгук благожелательно улыбается и принимает каждое из рукопожатий. — И я рад вас видеть, мистер Джонсон. Конечно, дела идут в гору. Вовлекшись в разговор, полный змеиного яда и попыток урвать себе выгоду, Чонгук стоически переносит каждое из нападений, внутренне же едва удерживаясь от того, чтобы закатить глаза и демонстративно расслабить галстук, показав истинное отношение ко всему, что происходит в этом наполненным лоском и роскошью зале. Заманчивая мысль о том, чтобы воспользоваться услугами эскорта и хоть немного расслабиться после трудной ночи практически уподобляет его греху, однако окончательно уплыть в свои мечты у Чонгука не выходит — крепкая ладонь на плече, загорелая и властная, несмотря на успевшие усеять ее морщины, вынуждает обернуться. — Мистер Ким. — Приятно наблюдать за тем, как ты блистаешь в высших кругах, мой мальчик, — не разделяя попыток Чонгука соблюсти границы, мужчина его обнимает. — Всегда знал, что именно здесь и есть твое место. Альфа улыбается натянуто, но с попыткой в искренность. На самом деле, Чонгук всегда думал, что его место где угодно, но не здесь. Он ведь как был, так и остался тем пятнадцатилетним мальчишкой, что большую часть своей жизни ночевал на улицах, мечась меж двух огней — утонувшего в зависимости отца и уставшей от его деспотии матери. Пусть за минувшее время руки альфы окрасились кровью по локти, пусть он научился убивать без сожалений и идти по головам ради достижения целей, высшее общество, смешавшее в себе преступность, легальный бизнес и государственные структуры, все еще казалось ему тем, что у него никогда не получится укротить. — Вы ведь и сами знаете: я делаю это только ради вас. Улыбка на лице Йенсена чуть тускнеет, однако он преувеличенно тонко и непринужденно сменяет тему. — Вечер отлично организован, правда? — Все как всегда в лучшем стиле. Вы никогда не разочаровывали гостей. — Ох, если бы это была моя заслуга, — Йенсен отмахивается и перехватывает у официанта бокал шампанского, Чонгуку его передавая. — Это ведь Тэхен столько сил вложил, чтобы снять этот зал и украсить его именно так. Чонгук едва сдерживает напряжение, заигравшее в скулах при одном только упоминании того, кого в последнее время он желал не видеть вовсе. — В его отличном вкусе сомневаться не приходится. — И то верно. Мало кто может позволить себе открыть собственный дом моды всего в двадцать пять. Чонгук едва сдерживает себя от язвительности: мало кому достается огромное наследство от отца в столь ранние годы. Однако не ему, протеже того же человека, говорить об этом. Да и не признать талант Тэхена невозможно: у омеги с раннего детства была естественная страсть к эстетике и моде, как если бы это было частью его самого. Чонгуку, наблюдавшему за его становлением с самых ранних годов, совестно перекладывать собственное отношение к повзрослевшему и совсем переставшему напоминать прежнего себя мужчине на его творчество, которым восхищаются миллионы. — Твоего прихода Тэхен ожидал больше всего. Не забудь похвалить его за проделанную работу. Не намек и предложение — прямое указание, которого Чонгук не ослушается. Не посмеет, даже если прекрасно понимает, к чему столь много лет ведет Йенсен. Он всегда видел в Чонгуке идеального кандидата в супруги дражайшему сыну, единственному омеге в семье, воспитанному отцом и старшим братом после трагической смерти папы. Расцветший, словно бутон жасмина, которым он и пах, Тэхен был настоящим наследием семьи Ким и законодателем моды, за которым гналось все общество в попытке заполучить его внимание и, быть может, признание. — Даже не собирался избегать подобной возможности. — Вот и славно, — Йенсен допивает шампанское в собственном бокале одним залпом и приветливо улыбается одному седовласому мужчине. — Патрик, как же давно я тебя не видел! Чонгук, милый, прости, но мне придется оставить тебя ненадолго. Уверен, достойная тебя компания непременно найдется. Альфа улыбается, кивая на прощание. Проследив за властной походкой удаляющегося мужчины, что даже в столь приличные годы не изменяет своей идеальной осанке и мощи в одном взгляде, Чонгук оглядывается по сторонам и бредет в отдаленный уголок, стремясь ненадолго передохнуть от сковывающих цепями и вечно заинтересованных взглядов. Внимание цепляется за широко улыбающегося Сокджина, утянувшего в объятия своего смеющегося супруга Чимина, которого альфа звонко целует в щеку, мимолетно оглаживая затянутый в сверкающую ткань и слегка округлившийся живот. Словно почувствовав чужой взгляд, омега отклоняется в сторону, находя Чонгука глазами, и машет приветливо, улыбаясь лучезарно и совсем не по неписаным правилам чопорной элиты, что вызывает новый поток пересудов, и так не прекращавшихся в его сторону. В знак поддержки альфа поднимает почти опустевший бокал вверх, растянув губы в ответной слабой, но мягкой улыбке. — Здравствуй, Чонгук. Знакомый голос, раздавшийся за спиной, вынуждает его мгновенно напрячься, резко обернувшись. — Санха. Приближаясь к нему неторопливо, юноша демонстрирует миловидные ямочки на красивом лице. Блондинистая челка спадает на лоб, обрамив голубые, смотрящиеся ярким контрастом на азиатском лице, глаза. — Давно не виделись, правда? — Не думаю, что мы оба успели сильно друг по другу соскучиться. — Я бы так не сказал, — показательно оглянувшись по сторонам, альфа чуть склоняется, вынуждая Чонгука ненавидеть их разницу в росте. — В конце концов, нелегко забыть наши ночи. На мужчину накатывает сотый за последнюю неделю приступ головной боли. — Если ты пришел, чтобы просить все вернуть, я могу только повторить все то, что сказал в нашу последнюю встречу: я не желаю больше иметь с тобой никаких дел. Ни любовных, ни постельных. Санха болезненно хмурится, и на его лице проскальзывает то страдание, что вынуждает Чонгука внутренне скривиться. — Разве тебе не было хорошо? Разве ты сам не захотел превратить наши встречи в нечто большее? Что изменилось? Неужели я недостаточно хорош для тебя? — Ты влез в мое личное пространство, Санха, начал копаться в переписках без моего ведома, а затем и вовсе попытался начать контролировать мои передвижения, словно я ручной пес на привязи. Я действительно проникся тем, что мы имели, однако твоя нездоровая привязанность разрушила все. Я всегда говорил — на меня нельзя давить и заставлять. Я никогда не подчинюсь за пределами постели. Ты же возомнил, будто сможешь меня приручить. Глаза Санхи стремительно темнеют, наливаясь тяжелым оттенком. Альфа ступает вперед, загоняя Чонгука в угол. — Я просто хотел, чтобы мы были вместе. Ты все, что мне нужно, как ты не понимаешь? Только рядом с тобой я чувствую себя живым. Ничто не придавало мне столько радости, как твои поцелуи, касания, стоны. Я мечтаю о тебе каждую ночь. Мне тебя критически не хватает. Ты моя причина жить, разве это не важно? Без тебя все становится беспроглядным мраком. Не хочу ничего, если оно не связано с тобой. — Ты болен, — в неверии, но вместе с тем с пониманием произносит Чонгук. — Это ненормально. — Ну и что? Я просто люблю тебя и хочу себе полностью, целиком и без остатка. Ты проявил ко мне то тепло, которого я никогда не чувствовал ни от отца, ни от матери, и стал тем, кто заменил мне всех и придал уверенности в себе. Я ведь продолжил получать юридическое образование только из-за тебя, все делал, чтобы порадовать и заставить гордиться своими достижениями. Ты мне необходим слишком сильно, чтобы позволить тебе так просто ускользнуть. И если для того, чтобы вернуть самого важного человека в моей жизни, мне нужно пойти на крайние меры, я… — Угрожаешь члену моей семьи в моем зале? Чонгук вздрагивает, поспешно от разозлившегося Санхи отстраняясь. К двум альфам грациозно приближается магнит, извечно притягивающий к себе все взгляды, будь то на светском рауте, показе мод или просто на улице. К Чонгуку приближается, словно хищник, обнаруживший свою жертву, самый обманчивый человек из всех, кого он знал. Невероятно притягательный, обвораживающий красивой улыбкой с первых секунд, дорого одетый и соответствующий всем стандартам идеального омеги, он на инстинктивном уровне вынуждает Чонгука напрячься, как если бы альфа внутри него почувствовал опасность для собственной свободы. Ким Тэхен сияет в свете софитов, и в его мягком, но при этом мужественном лице проскальзывает то предупреждение, что выносят лишь смертникам. Жасмин почти не горчит, но Чонгук улавливает в нем ядовитые нотки. — Убирайся. Не размениваясь на доброжелательные жесты, омега сжимает плечо Санхи до боли, отчего юноша болезненно шипит, силясь скинуть с себя руку и тут же получая толчок уже от Чонгука. Окинув альфу нечитаемым взглядом, Тэхен кивает двум телохранителям, и те тут же оказываются рядом, уводя вырывающегося юношу. — Вы не можете! Вы хоть знаете, кто мой отец? — с безумием в глазах он оглядывается на них. — Мы не договорили, Чонгук! Прежде, чем он может сказать то, за что грязь прольется на них обоих, один из телохранителей грубо толкает альфу, отчего тот запинается, едва остановленный от падения. Чонгук видит лишь его спину, прежде чем Санха скрывается в лифте. — Почему позволил ему приблизиться? — низкий голос ниспосылает рой мурашек. — Ненавижу, когда тебя столь бесцеремонно касаются. — Я благодарен тебе, Тэхен, но учить тому, как действовать в тех или иных ситуациях, стоит точно не меня. Омега усмехается снисходительно. — Прости. Забыл, что вы с отцом из того поколения, что все еще цепляется за формальности. Я буду проявлять к тебе уважение, хен, обещаю. Чонгук от этого обращения хмурится, ненавидя, сколько чувств в него вложено. — Оставь эти игры. Тэхен будто не слышит. — Как вечер? Я старался, чтобы все пришлось тебе по вкусу. Разве ты не узнал свой любимый сорт шампанского? — Предпочитаю виски. Улыбка Тэхена превращается в насмешливую. — Боюсь, его пить я тебе не позволю. Чонгук выдыхает раздраженно. — Кто ты такой, чтобы что-то мне запрещать? Он быстро огибает Тэхена, никуда, однако, не уходя, — омега перехватывает его запястье стремительно и настойчиво, давя на кожу не до дискомфорта, но очевидного требования о подчинении. Нежные пальцы, длинные и узловатые, одаривают родинки мимолетной лаской. — Я твоя семья. — То, что твой отец является моим покровителем, не значит, что я часть семьи Ким. — Кто знает, может, уже скоро ею станешь, — Чонгук стискивает челюсть, стремясь вырвать руку из хватки удивительно сильного омеги. — У меня всего одна просьба. Приди на показ моей новой коллекции. Обещаю, ты не пожалеешь. — В последнее время я жалею обо всем, что случалось, когда мы встречались, — Чонгук заглядывает Тэхену в глаза, преисполненные самого дьявольского очарования и тьмы. — Ты совсем перестал походить на того ребенка, о котором я так волновался когда-то. Мимолетная вспышка мелькает в глазах омеги, как если бы ему было до жути неприятно это слышать. Расцепив кольцо пальцев, обвивших запястье, он позволяет Чонгуку скрыться и оставляет после себя в душе альфы лишь оборванные сожаления.

***

Стакан с крепким виски холодит ладонь. Сделав мелкий глоток, Чонгук отставляет его в сторону, задумчивым взглядом прослеживая каждую неровность на отполированном до блеска дубовом столе. Кабинет, парящий в небесах, вбирает в себя лунный блеск и свет высоток, оставшихся за спиной. Книжные стеллажи у стены напротив хранят сотни записей, но вместе с тем фотографий с тех давних времен, когда Чонгук только начал свой путь в мире преступности. Как тогда альфа помнит, как все началось. Он скитался по улицам в привычном одиночестве, не боясь наткнуться на свору жадных до драк и крови таких же юнцов, как и он, когда услышал в темной подворотни слабый стон. Будь Чонгук чуть умнее, имей он сердце менее широкое, чем оно есть, то не ступил бы туда никогда. Но он пошел навстречу. И изменил всю свою жизнь, когда оказал помощь раненному мужчине. Незнакомый взрослый альфа, дорого одетый и сильный, несмотря на всю свою временную слабость, поначалу долго сопротивлялся, из-за чего Чонгук был вынужден долгими разговорами отвлекать его рассказами о всей своей жизни, семье и отсутствии возможностей вырваться в люди. Он поведал о каждой драке, первой пролитой крови и том, как научился бороться со стремительно одолевающей тошнотой, пока перевязывал его рану. Мужчина же, затихнув, внимательно слушал. Когда же Чонгук поднялся, посчитав свою работу выполненной, он сказал мимолетно: — Меня зовут Ким Йенсен. Запомни это имя, малыш. В этом большом городе оно поможет тебе открыть абсолютно любые двери. Чонгук удивился, но словам его значения не придал: не до того было, когда пытаешься отбиться от смертельных ударов собственного отца и попутно защитить бесхарактерную мать. Тем не менее, когда на пороге появились люди, сошедшие с фильмов про гангстеров, и дали ему выбор, он без раздумий канул во тьму для всех своих столь же зависимых, как отец, соседей и собственной семьи. Юный альфа оставил все, доверившись незнакомцам, и не пожалел — Йенсен принял его на службу, обеспечил кровом и жильем, а затем помог подняться выше в узких криминальных кругах. Мужчина воспитал его, привил самые важные навыки в борьбе за власть в этом грязном мире, и дал часть своих земель — не под владение, но собственное управление, и этого было достаточно альфе, приучившемуся жить исключительно работой. Чонгук был обязан Йенсену собственной жизнью, как и сам альфа ему, а потому они на протяжении двух десятков лет неизменно пытались удовлетворить друг друга. Йенсен — даря ему смысл, Чонгук — соответствуя всем его ожиданиям. И никогда не рассказывая, как сильно ему нравится, когда его подчиняют. Этот грязный секрет не то, что должно было всплыть наружу. Чонгук хранил его слишком бережно, взращивая внутреннее принятие себя, но никогда не пытаясь пойти против консервативного общества. У него было много интрижек, и ни одна не просочилась наружу, потому как он умел заметать за собой следы. Неважно, деньгами или кровью. — Босс, — невысокий коренастый альфа, являющийся одним из его приближенных, входит в кабинет после стука. — Я привел к вам предателя. Чонгук отрывает взгляд от бумаг и взирает на связанного по рукам мужчину, которого насильно ставят на колени прямо в центр кабинета. Неторопливо привстав, альфа с почти ленивой скукой срывает ленту с чужих глаз, являя лику то лицо, что еще сегодня везло их с Сокджином на светский вечер, посвященный благотворительности, но на деле скрывающий куда более темные и грязные дела под маской всеобщей щедрости. — Как же ты осмелился пойти против семьи Ким? — Я пошел не против тех, кому служу, но против тебя — педика, любящего подставлять свою задницу, — мужчина сплевывает на пол презрительно. Чонгук улыбается, вот только в глазах его ни намека на веселье. Склонившись, он резко обхватывает руками чужое лицо и сжимает с силой, щеки оттягивая и вырывая из тонких уст болезненное скрежетание. — Вот уж нет. Я протеже человека, которому ты поклялся в верности, а значит, своими действиями по отношению ко мне ты вредишь ему и всей чете Ким. Подав знак, Чонгук получает от своего приближенного пистолет. Придирчиво и намеренно медленно его оглядев, альфа приставляет оружие ко лбу, безразлично взирая на страх, разливающийся в чужих глазах. — Слышал такую фразу? Не трогай проблему, пока она не трогает тебя. В царящей тишине выстрел звучит оглушительно. Моргнув при виде осевшего трупа, подчиненный Чонгука невозмутимо протягивает ему платок, чтобы альфа утер попавшую на лицо свежую кровь. — Убери тело так, чтобы о нем не узнал никто лишний. Особенно Кимы. — Для этого уже как-то поздновато, — раздавшийся в дверях голос вынуждает Чонгука вместе с подручным резко обернуться. Скрестив руки на груди и опершись о косяк, Сокджин оглядывает залитое кровью пространство, морщась при виде нежного мяса, заляпавшего прежде светлый ковер. — Ты совсем не умеешь убивать красиво. — Не думаю, что ты хотя бы в одной из жизней мог похвастаться тем же. — А Кимы… — осторожно начинает приближенный. — Сокджин — исключение из правил. Кивнув, мужчина зовет двух телохранителей, чтобы они помогли с переносом тела в отдаленное от кабинета место. Оставшись наедине, Чонгук приглашающе указывает на кресло напротив рабочего стола и сам усаживается за собственное, откупоривая бутылку виски, чтобы налить себе еще немного. — Тебе следует быть осторожным. Если будешь убивать всех наших подчиненных, прознавших о тебе, отец догадается. И лучше бы пришлось рассказывать им, а не тебе. — Он ни о чем не узнает. Это первый раз, когда я убил кого-то непосредственно под вашим руководством. Моими людьми он не интересуется. — Как знаешь, — размяв шею, Сокджин благодарно принимает стакан виски. — Видел, ты успел пообщаться с Санхой. Доставил тебе неудобства? — Он ушел, но уверен, побеспокоит в ближайшем будущем. — Разберешься? — Разберусь. Кивнув, Сокджин расслабленно откидывает голову, взирая в потолок. — Кажется, это Тэхен помог ему покинуть зал, да? — Этот ребенок вечно лезет не в свое дело. Сокджин выпрямляется, взирая на него внимательно. — Ты ведь знаешь, он давно вырос. Через два года ему тридцать. — Он младше меня на семь лет, Сокджин. Я видел, как он рос, закончил школу, а затем и университет, впоследствии открыв собственный дом моды. По сути, я ему второй старший брат, но вместо того, чтобы уважать меня, он… — Бросает тебе вызов, — мужчина отводит взгляд. — И если бы только это. — Только не говори, будто всерьез думаешь, что он меня любит. — Но ведь это очевидно для всех, Чонгук. С ранних лет он слонялся за тобой, как привязанный к хозяину щенок, и до сих пор так и не открыл свое сердце никому, предпочитая делать все, чтобы заполучить лишь твое внимание. — Это ничего не значит. Тэхен просто еще не встретил своего альфу, который будет правильным и даст ему все, чего он так желает. Сокджин напрягается. — И чего же он, по твоему мнению, желает? — Как и все нормальные омеги, семьи, любви и детей. Я не могу дать ему это все просто в силу своей природы. Да и не хочу, признаться честно. Он никогда не был для меня кем-то большим, чем младшим братом, за которым стоит приглядывать. — Ошибаешься, — Сокджин качает головой. — Ты просто боишься выделить Тэхена из всей массы омег, потому что видишь в нем ту власть, которая способна поставить тебя на колени. — О чем ты?.. Чонгук нахмуривается, осекшись. Внутри все неприятно стягивается от самой панической мысли о том, что кто-то мог догадаться. — Мой брат гораздо опаснее, чем кажется нам всем, — пальцы Сокджина впиваются в подлокотники кресла. — Для тебя в первую очередь. И если так случится, не бойся, не беги… — Случится что? — перебивает его Чонгук. — Ты ведешь себя странно, Сокджин. Давай просто закроем эту тему. Тэхен никогда не пресечет черту, потому как я могу дать ему отпор. Он всего лишь омега. Но в глазах Сокджина столько страха, что эти слова кажутся самыми неправильными на свете. — Лучше давай съездим в клуб вместе? Хочу развеяться после этого отвратного дня. Может, даже найду себе кого-нибудь, — он подмигивает другу, силясь разбавить обстановку. Вот только Сокджин не радуется, пусть и соглашается. Он будто пришел, чтобы сказать свое последнее слово.

***

Отправляясь в клуб, Чонгук откровенно импровизировал. Будучи неподготовленным к полноценному соитию, на которое надеялся, он успешно выцепил в клубе до безумия застенчивого, но старательного альфу, и долгое время распалял искру между ними откровенными прикосновениями, страстными поцелуями и вязкими на языке напитками, которыми не стеснялся понравившегося юношу одаривать. Сокджин на его действия лишь качал головой и наслаждался одиночеством в приватной зоне, предпочтя служить молчаливой тенью на случай, если Чонгуку вдруг понадобится помощь. Окончательно возбудив незнакомца, альфа довольно улыбается, когда в его и без того опухшие губы впиваются кусачим поцелуем, вырывая из уст довольный стон. Он с легкостью позволяет чужой руке пробраться к задней стороне джинсов, мягко сжав скрытую под одеждой округлую половинку, и целует юношу чуть ниже челюсти, чтобы тут же провести пальцами вдоль чужой ладони. Повернувшись к альфе спиной, Чонгук кидает победный взгляд наверх, откуда четко видит, как устало закатывает глаза Сокджин. Ощутив терпкое томление внизу в живота от самой только мысли, сколь полным он будет чувствовать себя совсем скоро, извиваясь в чужих руках, мужчина уходит в туалет, взглядом одним поманив юношу наверх. Он знает: подобные незнакомцу альфы — всегда лучшие в постели. Подготовка выходит быстрой — Чонгуку не нужно исключительное удовольствие. Примесь боли была бы как раз кстати, а потому он закусывает губу, растягивая себя не более, чем двумя пальцами. Внутри бурлит желание как можно скорее покончить с собственным возбуждением, а потому он едва попадает по простате пару раз, прежде чем с хлюпом высунуть вымазанные в искусственной смазке пальцы. Глядя на полупустой тюбик, он с сожалением думает об истончении своих запасов. Кажется, совсем скоро придется покупать новый для очередного незнакомца, поскольку связывать себя чем-то серьезным после провальной попытки с Санха он пока не собирался. На втором этаже музыка заглушается, а в коридоре слышатся лишь редкий шелест да шум за дверьми. Дойдя до нужной комнаты, в которую он попросил персонал сопроводить своего партнера на ночь, альфа с предвкушающей улыбкой ее распахивает. И тут же застывает на пороге. Огонь разгорается внизу живота, подкатывая тошнотой к горлу, когда Чонгук взирает на задыхающегося в предсмертных хрипах, прежде полного жизни юношу. Вцепившись до белых пятен в собственную шею, он отчаянно хватает воздух ртом, истошно вопя севшим голосом. Глаза его вырваны. — Что с тобой? — быстро приблизившись, Чонгук встает на колени и морщится из-за залившей простыни крови, даже не успевая до юноши дотронуться. Альфа умирает раньше, чем может произнести хоть слово. Умирает в страшных муках, со следами на шее и очевидным ядом, влитым в горло. Как изощренно и изнеженно. Чонгук уже и позабыл, что сейчас до сих пор так делают, словно подобный метод не прошлый век, в котором подобным занимались лишь ревнивые омеги. — Черт, черт, черт… Судорожно оглянувшись по сторонам, альфа выдыхает и лицо методично растирает, силясь в себя прийти и понять, что нужно делать дальше. Сквозь щелку меж пальцев он замечает прежде призрачный глазу белый лист, свернутый в аккуратный конверт. «Разве могут столь грязные руки касаться тебя? Разве достоин ли хоть один его выдох твоего смеха или улыбки? Никто, кроме меня, не будет слушать твои крики и стоны. Это предупреждение и тебе, и ему. Ты будешь моим совсем скоро. Не переживай о том, чтобы тебя заподозрили. Я обо всем позабочусь. Просто забирай Сокджина и уходи». Встав с колен, Чонгук пятится к выходу, добегает до приватной зоны и практически насильно выталкивает друга на улицу, сбежав так, будто за ними гонится сам дьявол. Может, так оно и было. Просто альфа впервые за последние тридцать пять лет испытал сильнейший в своей жизни страх.

***

Тихо выдохнув, Чонгук смачивает горло глотком воды из стакана и незаметно трет указательным пальцем висок, что битый час пульсирует от боли. Шум голосов, не стихающий за столом, сегодня кажется как никогда раздражающим, и собственное обещание посещать все пятничные ужины Кимов вновь утверждает свое звание глупейшей затеи, совершенной в его жизни. Однако не явиться — значит бросить вызов, чего Чонгук не возжелает сделать даже в самом страшном своем сне, а потому он соскреб себя с постели после непродолжительного сна, то и дело прерываемого бессонницей и воспоминаниями о прошедшей ночи, и поехал за пределы города в семейную резиденцию Кимов, только чтобы прямо сейчас сидеть за столом и улыбаться в чужие лица. Взгляд Тэхена, направленный на него и оставляющий от альфы лишь пепел, он старательно не замечает, понимая, что если переведет собственный — непременно проиграет. — Не думаю, что следует торопить любовь и вступление в брак только из-за стремительно утекающего, по мнению общества, возраста, мистер Ким, — мягко говорит Чимин. — В конце концов, мы с Сокджином встретились, когда ему было тридцать четыре, и что же сейчас? Мы счастливо женаты, и я ношу под сердцем нашу общую плоть и кровь. — В свои тридцать четыре я уже имел двоих детей, и то, что Сокджин все же соизволил вступить в брак, не делает его героем, — отрезает Йенсен, вынуждая Чимина пристыженно замолкнуть. — Питеру же уже и вовсе сорок шесть. Еще немного, и наступит старость со всеми вытекающими. Как же можно без семьи? Она ведь главное в нашей жизни, наше наследие. Мне не нравится сама мысль о том, что в случае чего мой партнер по бизнесу останется один, — взгляд его скользит к альфе. — Впрочем, точно так же я тревожусь и за Чонгука. Альфа замирает с поднесенным ко рту кусочком стейка, нанизанного на вилку, и оглядывает весь длинный стол, за которым все внимание обращается исключительно к нему. И если верные подчиненные Йенсена, служащие ему не один десяток лет и давно ставшие частью семьи, взирают на Чонгука безразлично, а Сокджин — встревоженно, то Тэхен так, словно еще немного — и он поглотит его целиком, не оставив от альфы ни кусочка. Запаховую железу от жадности в чужих глазах прожигает острой волной жара, не приятного, но раскалывающего пополам. — Не думаю, что следует торопить его с выбором спутника жизни, — нескрываемо нервно вступается за альфу Сокджин. — В конце концов, Чонгук делает все, чтобы мы продолжали стоять на вершине, не склонив головы. — Наши позиции прочно укреплены, и ему больше нет смысла куда-либо спешить. Пора подумать о том, кто будет стоять за его спиной, когда он в следующий раз бросится в бой. Чонгук, мальчик мой, разве тебе не хотелось бы иметь любящего мужа? Или увидеть продолжение своего рода? — Мой род не стоит ничего в сравнении с вашим, мистер Ким. Не думаю, что я способен подарить своей семье ту любовь, что была бы для них достаточной. Йенсен поджимает губы, недовольный его открытым протестом, впервые высказанным вслух за семейным ужином, однако Чонгук слишком вымотан головной болью и разморен алкоголем, которым сделал себе лишь хуже, чтобы придавать должное значение чужой досаде. — Это в корне неверная и разрушительная позиция, хен, — качает головой Тэхен. — Разве можно лишать себя безусловной преданности и любви? Уверен, твой омега непременно поймет и твою занятость, и не всегда преодолимый трудный характер. Вне сомнений, он найдет к тебе подход. Йенсен расплывается в улыбке. — Верно говоришь, сынок. — Я просто знаю, что Чонгуку нужен кто-то, способный защитить его самого и перенять на себя все его тревоги и беды. Быть может, даже стать главным в их браке. Ему нужен кто-то, способный о нем позаботиться. От этих простых, но в то же время столь пронизанных чем-то неизвестным слов альфу бросает в холодную дрожь. Чимин переводит затравленный взгляд с него на довольного собой омегу, находя ладонь столь же напряженного Сокджина и несильно ее сжимая, на собственный живот кладя. — Ты не просто хорошо знаешь, что ему нужно. Ты знаешь самого Чонгука, — многозначительно тянет Йенсен. — Кто знает, может, ему стоит присмотреться к тем омегам, что окружают его сейчас. Наверняка, подходящий ему уже нашелся и просто ждет нужного момента. Это все так очевидно, что выводит Чонгука из себя. — Простите, — он встает резко, отчего ножка стула режуще громко скрипит по дорогому паркету. — Кажется, мне необходимо подышать свежим воздухом. Он проходит вдоль длинного стола и едва не отскакивает в сторону, когда ладонь Тэхена мимолетно оглаживает его бедро. Высеченное скульптурами лицо пронзительно взирает в его побледневшие черты. — Может, кому-нибудь пойти с тобой? — обеспокоенно интересуется Чимин, привстав с места. Чонгук улыбается мягко и успокаивающе, сжимая в ладонях чужие плечи. — Все в порядке, правда. Просто слегка подустал. Ты же знаешь, я никогда не был любителем шумных компаний. Кивнув, омега друга отстраняется, напоследок скромно ему улыбаясь. Чонгук в очередной раз радуется за Сокджина — тому повезло найти потрясающего возлюбленного, который сразу пришелся по душе впервые встретившему его альфе. Вероятно, они вдвоем — единственная причина, по которой Чонгук продолжает посещать эти семейные ужины. Внезапно спину рассекает взгляд тяжелый, как молния. Мимолетно обернувшись на выходе, Чонгук взирает на стиснувшего челюсть Тэхена, чей горький запах жасмина расплылся по всей столовой, распустившись самым страшным ядом. Альфа уходит поспешно, решив больше не беспокоиться об этом, и не замечает, как этот феромон Чимина практически удушает. Внутри Чонгука зреет целый рой мыслей, мешающих спокойно наслаждаться раскрывшейся перед глазами природой. Ухоженная и искусственная, она выполнена не в соответствии с его собственными вкусами, но все же является вариантом куда более желанным, чем сидеть за столом, не зная, откуда ожидать очередного прилета. Вдохнув аромат летней земли после дождя, Чонгук прикрывает глаза, растворяясь в переливчатом пении птиц и тихом шелесте аккуратно стриженных кустарников. Он старается не злиться на своего покровителя, что так отчаянно пытается свести его с сыном, и на самого Тэхена, что совсем не для него. Омега не сможет взять над ним главенство. Единственные, кому Чонгук, столь любящий быть подчиненным, может покориться — сильные альфы. Такие же, как и он сам. Чонгук не знает, сколько времени минует, прежде чем закат окончательно иссякает в своих красках, а он выпрямляется, решив возвращаться. Но прежде, чем альфа может повернуться, сильные, несмотря на нежность их вида, руки прижимают Чонгука к пышущему жару крепко, пальцами оглаживая талию. Знакомое дыхание щекочет ухо. — Идешь обратно? Прежде дернувшийся, Чонгук замирает и голову поворачивает, на профиль Тэхена, никогда прежде не находившегося к нему столь близко, взирая. — Что ты делаешь? — А что делаешь ты, когда позволяешь Чимину так себя касаться? Тебе нравится, когда тебя одаривают заботой и вниманием, да? — злой голос смешивается с болью, которые причиняют руки одним своим сильным нажатием. — Иногда я действительно думаю, что ты выберешь кого угодно, кроме меня. — Отпусти меня, Тэхен, — тихо предупреждает Чонгук. — Я не хочу делать тебе больно. Тихий смешок вплетается в волосы. Омега прижимается к нему так, чтобы ни одного свободного миллиметра между ними, ведет носом от затылка вверх и оглаживает торс сквозь рубашку с той нетерпеливостью, как если бы еще немного, и Чонгука у него отнимут. Жасмин окутывает альфу терпкостью, практически вынуждая задохнуться от сильного давления. Внезапно он с ужасом понимает: Тэхен подчинить его пытается. — И я тоже. Но ты просто вынуждаешь меня отринуть всякую нежность. — Ты… Прежде, чем Чонгук может договорить, длинные пальцы впиваются в его подбородок, насильно приближая лицо мужчины к себе, и впиваются поцелуем болезненным, трепещущим на грани искр, пороха и страсти, с которой Тэхен им упивается. Чонгук извивается змеей, впервые применяя силу, чтобы оттолкнуть, и с изумлением понимает, что омега не движется, словно он скала нерушимая. Внутренний альфа уступает, и это его пугает. С губ срывается тихое рычание, смешанное со стоном, когда Тэхен врывается в его рот языком, борясь за право вести, сжимает потное горло в своей ладони и прикусывает нижнюю губу до крови. Чонгук заламывает брови, тихо мыча и цепляясь за воротник омеги, скребя короткими ногтями по нежной коже, обрамленной жемчугом, и удерживаясь на ногах лишь потому, что его прижимают к холодному металлу, за бедра руками цепляясь, в ягодицы впиваясь. Воздуха катастрофически не хватает, когда нежные ногтевые пластины самые чувствительные точки задевают, скребут и царапают, а уста исследуют каждый сантиметр его влажного рта. Когда Чонгук понимает, что руки Тэхена пробираются к его одежде, чтобы сорвать пуговицы, рассыпав их по мрамору, он отталкивает омегу одним слитым толчком, более его не жалея. От удара Тэхен запинается, практически падая и лишь благодаря природной ловкости удерживаясь на ногах. Его затрудненное дыхание, прежде идеальные, но ныне растрепанные в беспорядке волосы и лихорадочный блеск на губах и устах, — кровь Чонгука и его слюна, — вызывают бесконтрольную волну гнева, наплывающую изнутри. Единственное, что останавливает альфу от того, чтобы растерзать его — их нахождение в резиденции Кимов и само влияние Тэхена, за один упавший волос которого Чонгука выпотрошат до последней капли крови. — Что ты себе позволяешь? — он не сдерживает крика, а омега смотрит обиженно, как ребенок, которому дозволили дотронуться до понравившейся игрушки, но не купить ее. — Пользуешься моей верностью твоему отцу и считаешь, что можешь делать все, что вздумается? — Прости, — шепчет омега, пальцами притрагиваясь к губам пухлым. — Пошел к черту, — Чонгук практически сплевывает на землю, чувствуя, как сильно его колотит от злости. — Если думаешь, что после этого я позволю приблизиться ко мне, то ты сильно ошибаешься. Еще одна твоя пьяная попытка присвоить меня себе, и я не буду больше сдерживаться. Глаза омеги округляются. — Прости меня, Чонгук, прости, — Тэхен делает шаг вперед в отчаянном жесте, тут же замирая, когда альфа делает один назад. — Я не хотел. Просто вы с Чимином были… — Любезны после двух лет дружбы? — Чонгук сверкает глазами. — Считаешь, я ничего не понимаю? Я вижу все твои взгляды на протяжении этих десятилетий, Тэхен. Я знаю, что нравлюсь тебе, но всеми силами пытаюсь дать понять, насколько нам не по пути. Я всегда желал тебе счастья и надеялся, что ты встретишь достойного альфу, но теперь… Я сомневаюсь, что это ты достоин хоть кого-то встретить. Тэхен нахмуривается. — Мне не нужен никто другой, кроме тебя. Ты не нравишься мне — я люблю тебя. Люблю так сильно, что это перекрывает мне воздух. Люблю так долго, что не смогу уже ни в кого другого. Чонгук усмехается, поражаясь собственной удаче. Сразу двое больных психов, свалившихся на его голову с ненужными чувствами, что пересекают все границы. — Так сильно любишь, что решил воспользоваться моим ослабшим состоянием и урвать свое, зная, как надавить, чтобы мой внутренний альфа подчинился? — усмешка проскальзывает на его губах. — Ты не знаешь обо мне ничего, Тэхен, как бы не думал иначе. То, что я ложусь под кого-то, не значит, что я буду стелиться под тебя. Ты брат моего друга, сын моего покровителя, но не тот, кто может управлять мной. Ты не тот, кто мне нужен. Чонгук знает, что каждым своим словом убивает Тэхена, нанося один удар за другим, но отказывается остановиться. Он должен положить конец всему, что зарождалось между ними на протяжении стольких лет. Уходя, Чонгук не оборачивается, но клянется: сущность внутри скулит, как если бы он сам себе смертный приговор подписал.

***

Поездка до дома выдается долгой, и Чонгук успевает проклясть все, что произошло, прежде чем добирается до собственной квартиры. Холодный душ, растянувшийся на два часа и плавно перетекший в обжигающий своим жаром, помогает окончательно протрезветь, заглушив головную боль и способствуя осознанию случившегося. Вытершись махровым полотенцем, альфа растирает запотевшее зеркало, вглядываясь в собственное отражение и замечая очевидное истощение внутренней сущности, проявившееся на лице, прежде чем слышит отдаленное звучание, похожее на звонок в домофон. Нахмурившись, он накидывает на тело халат и открывает дверь курьеру, терпеливо дожидавшемуся его все это время на входе в многоэтажный дом. Поднявшийся мужчина при виде альфы на пороге не скрывает удивления, промелькнувшего на лице, но быстро скрывает его за дежурной улыбкой, которой одаривает вместе с огромным букетом цветов, отданным прямо в руки Чонгука. — Ровно сто одна роза. — Вы уверены, что не ошиблись адресом? Курьер чуть тускнеет, но тут же говорит смущенно. — Чон Чонгук, верно? Нам сказали заверить, что это точно вам. — Кто сказал? — Я не в курсе. Думаю, стоит уточнить напрямую у нашей компании. Поблагодарив юношу, Чонгук прикрывает дверь и взирает на буйство белых и красных бутонов, обернутых в алую упаковку. Внутри бурлит неловкость, непонимание и вместе с тем почти раздражение. Он что, похож на омегу, раз любит быть ведомым в постели? Неужели одна только роль, которую он примеряет на себя за закрытыми дверями, делает его таковым? Или же это вовсе некто, просто издевающийся над ним? А может, действительно воспринимающий его за представителя слабого пола? И он вспоминает. — Санха. Альфа любил присылать ему цветы, особенно в последнюю неделю подобия их отношений, так и не перетекших из постели в быт. Злость накатывает на Чонгука, опаляя сердце и перетекая в дрожь. Едва сдержав порыв бросить цветы на пол, он кладет их на комод и направляется в спальню, схватив мобильный с прикроватной тумбы и набирая знакомый, все еще не успевший быть стертым номер телефона. Вместо ответа гудки превращаются в бесконечность, вынуждая Чонгука сжать кулаки до боли и выдохнуть, чтобы хоть ненадолго унять пульсирующий в жилах гнев. Бросив трубку, альфа звонит в доставку, стремясь убедиться в своих предположениях, но получая в ответ только осторожное утверждение о том, что они сами не знают имя отправителя, поскольку звонок был совершен через посредника. Поблагодарив сквозь стиснутые зубы, Чонгук тратит еще множество минут на то, чтобы выйти на заказчика, лишь больше утверждаясь в мысли, что цветы прислал Санха, но не обнаруживая ровно ничего по итогу. Крайним выходом становится позвонить Сокджину, который в позднее время всегда засиживается с документацией преступной империи. — Да? Тихий шелест, не похожий на прежний голос друга, — последнее, что он ожидал услышать по ту сторону звонка. — Ты в порядке? — Сойдет. Просто… — он осекается. — Чимину немного нехорошо. Малышка чрезмерно толкается. И в словах его столь неприкрытая, очевидная для любого знавшего мужчину на протяжении стольких лет ложь, что она вызывает у Чонгука недоумение и мгновенную настороженность. — Ты с ним? Не сможешь помочь мне кое с чем? — Боюсь, что нет. Ему… — по ту сторону слышно копошение. — Нужны мои помощь и присутствие. А звонить, чтобы я помогал тебе из постели, ты наверняка не планировал. — Ясно. Я понял, — Чонгук поджимает губы. — Тогда скажи Чимину за меня, что я желаю, чтобы ему стало лучше как можно скорее, и пожелай спокойной ночи. — Конечно. Спасибо. Звонок обрывается, оставляя во рту слишком едкий привкус. Не выдержав собственного неуемного раздражения и странностей с Сокджином, Чонгук в порыве эмоций набирает Санха преисполненное ярости сообщение, требуя прекратить все эти игры, иначе альфе придется пойти на крайние меры. Он никогда не желал противопоставлять своим пассиям собственные связи, однако Чонгук не позволит кому-то столь очевидно над ним насмехаться. Или, может, по его мнению, это большая любовь и привязанность? А тем временем на его телефон приходит позднее сообщение от Тэхена, напоминающее о завтрашнем показе в его доме мод, и оповещающее о прибытии Йенсена на открытие. Прямой намек на то, что Чонгук будет вынужден туда пойти, пробуждает в нем едва ли не бешенство. Лишь под утро альфа находит записку, запрятанную среди множества цветов, как если бы ее хотели скрыть, как и имя отправителя. «Ты раздвинешь ноги для меня, клянусь. Я окрашу тебя бриллиантами, сорву каждый стон и вскрик. Заставлю рыдать, как ты не плакал ни под кем иным. Я стану твоим всем и заменю других, а ты получишь счастье взамен на ту мнимую свободу, которой думаешь, что обладаешь. Ты будешь моим, обещаю. Я уже в твоих венах, в каждом твоем отражении. Я в твоих мыслях и глазах. Я на твоих устах. Я невидимые следы от цепей на твоих руках. Я твоя любовь, как и ты моя. Никогда не забывай, кому ты принадлежишь. Никогда не забывай, кто подарит тебе воздух. Мы друг другу жизненно необходимы. И я избавлюсь от всего, что мешает тебе верить, что я единственное, что будет тебе любимым».

***

Парадный зал на входе в большой павильон пестрит десятками камер, переливами света и игристого шампанского. Поправив стискивающий шею галстук, Чонгук оглядывается по сторонам, ловя в свою сторону заинтересованные взгляды, но ни разу не проявляя ответное внимание. Настроение выдается паршивым: вынужденное посещение показа, неожиданно навалившиеся проблемы из-за молодняка, не разбирающегося, кого бить, а кого убивать, и греющая карман пиджака записка, вложенная в букет, — все давит на сердце и раздражает до неимоверности. Он даже не знает, зачем сохранил этот росчерк безумца. Может, захотел, чтобы Санха лично проглотил его вместе с шампанским, подавившись своими чувствами. Не зря Йенсен говорил альфе, что он превосходный исполнитель, но ужасный управленец как территорий, так и собственной жизни — Чонгук всегда был слишком сердоболен, чтобы убирать из жизни ненужных людей так же, как убирал для семьи Ким бесчисленное множество предателей и соперников. — Нам туда, — указывает Сокджин на сиденья в первом ряду. Чонгук оглядывает скопившуюся вокруг толпу с нескрываемым отвращением, с трудом понимая, как им удастся протиснуться. Будто услышав его мысли, из ниоткуда возникает человек Тэхена и откровенно лебезит не перед старшим братом владельца модного дома, но перед совсем чужим для него альфой, заставляя толпу расступиться одним своим громким приказом и обеспечивая Чонгука всем необходимым, начиная от шампанского и заканчивая маленькими презентами, которые альфе кажутся бомбой замедленного действия. Сокджин, едва ли получивший больше одного небольшого пакетика со скромным содержимым внутри, смотрит на все обилие подарков в руках Чонгука с нескрываемым сожалением да таким, что странно. Когда показ начинается, альфа, передавший все презенты телохранителям, решает сосредоточиться исключительно на моделях. Плывущие фигуры, абстрактные образы и дикая, практически неприручимая красота — все эти небольшие детали вызывают у Чонгука пусть и слабый, но искрящийся интерес. Взгляд особенно оценивающе проходится по слишком крупным в рамках стереотипов омегам, что идут уверенно и будто владеют этой сценой, и заостряется при виде худощавых, но высоких альф, один из которых, совсем молодой и очевидно неопытный, стреляет в Чонгука глазами. Усмехнувшись, мужчина отводит взгляд и встречается с Тэхеном, что взирает на него, сидя прямо напротив. Одетый в идеально севший на него элегантный костюм, омега сверкает бриллиантами на руках и шее, заправляя идеально уложенную прядь волос за ухо. Темнота, обволакивающая его глаза, вынуждает Чонгука выпрямиться, как если бы его природа приняла молчаливо брошенный вызов. Вокруг них множество людей, и к Тэхену так и норовят подойти, высказав свои впечатления и урвав хотя бы крупицу внимания самого желанного омеги Восточного Побережья, однако он смотрит лишь на Чонгука, которого от него разделяет подиум. Для кого-то целый, но для альфы всего лишь. Последующий час проходит словно в тумане. Чонгук смаргивает пелену в глазах, накрывшую его как если бы из-за одного присутствия Тэхена, и следит за моделями практически безразлично, с нетерпением дожидаясь окончания показа. Прожигающий взгляд омеги преследует его, как бы он ни повернулся к Сокджину, ни обратился к своим людям или ни сосредоточился на новой коллекции. Даже Йенсен, сидящий подле младшего сына с улыбкой гордого отца, не помогает Чонгуку отвлечься непринужденным зрительным контактом. Едва модели закрывают выступление, альфа первым поднимается с места, громко аплодируя и желая поскорее пройти в главный зал, чтобы позже проскользнуть сквозь толпу, скрывшись через черный ход. Когда начинается неофициальная часть, они с Сокджином встают ближе к стене, силясь избежать излишнего внимания, которое всегда направлено на семью Ким и всех, кто с ними связан. Отпив шампанского из хрустального бокала, друг кривит губы в подобии ухмылки. — А Тэхен с отцом, как всегда, вниманием наслаждаются. Все же я действительно больше пошел в папу. Он эти толпы тоже никогда не переносил. — Дядя вообще людей терпеть не мог, тебе ли не помнить. Оба давят смешки. Омега действительно был одним из самых ярых ненавистников лицемерного светского общества и полной противоположностью того, что наследию Ким присуще. Несмотря на всю свою внешнюю роскошь и элегантность, он оставался простым и нередко прямолинейно язвительным, ни разу не позволив унизить себя ни одному человеку, стоящему его выше. Для Чонгука этот мужчина навсегда остался главным примером силы и единственным омегой, которым он восхищался куда больше, чем другими. Его теплые руки, низкий и насмешливый голос, всегда взирающий свысока, но при этом столь же любящий взгляд — ныне все осталось лишь в памяти. Авария забрала этого смешного мужчину, заменившего ему мать и бывшего единственным, кто разгонял высокомерие и грешность их всех. А ведь дядюшка никогда не желал, чтобы Чонгук ступал на тот же путь, что и его супруг. Он всегда говорил, что альфа достоин большего. — Помню, как он всегда Тэхена от меня гонял. Так забавно теперь думать об этом, — Чонгук качает головой. — Казалось бы, это я взрослый альфа, который проводит время с ребенком, не достигшим совершеннолетия, а он всегда защищал именно меня от него, не наоборот. — Может, он что-то знал, — глухо роняет Сокджин. — Папа всегда был проницательнее всех нас. Альфы не могут не подумать, как сложилась бы их жизнь, если бы главный омега семьи Ким не погиб в тот вечер, оставив после себя лишь охладевший труп и заляпанного в крови папы мальчишку, что ревел громко и горько, пока Сокджин и Чонгук не нашли его, насильно оторвав от родителя. — Тэхен почти не говорит о нем, — горько роняет Сокджин. — Словно папы в его памяти никогда не существовало. — Может, его боль слишком сильна, чтобы быть признанной вслух, — помолчав, Чонгук добавляет. — Может, он был слишком мал, чтобы горевать при любом воспоминании, как это делаем мы. Сокджин поводит плечом, но тут же нахмуривается, передавая Чонгуку бокал и взирая в сторону. — Меня зовут. Скоро вернусь. Кивнув, Чонгук допивает одним махом все остатки шампанского и подзывает официанта, чтобы взять еще один бокал. Алкоголь в нем пузырится больше обычного, но альфе такое как раз по вкусу. Он смакует каждый глоток. — Чонгук. Голос Санхи, раздавшийся со спины, вынуждает с силой сжать ножку бокала, обернувшись к юноше с тем пронзительным гневом в глазах, что невольно вынуждает прежде целенаправленно шедшего альфу приостановиться. — Тебе жить надоело, как я понимаю? — цедит Чонгук. — Думаешь, можешь подходить ко мне так просто, и я стерплю нанесенное мне оскорбление просто потому, что ты сын влиятельного политика? — О чем ты? — Санха нахмуривается. — Чонгук, я… — Этот букет — последняя капля в чаше моего терпения. Я надеялся, что ты будешь благоразумным и не позволишь себе падать еще ниже, сохранив хоть какое-то чувство достоинства, но ты вновь неприятно разочаровал. Может, я ошибся тогда, решив принять тебя в свою постель. Санха дергается, словно от сильнейшей пощечины. — Я ничего не слал тебе, Чонгук, — шепчет он одними губами. — Клянусь, никакого букета не заказывал. Ты так испугал меня своими сообщениями вчера. Неужели кто-то столь бесцеремонно к тебе относится? Я никогда бы не посмел так унизить тебя, не позволил бы себе даже помыслить о тебе, как об омеге… — Конечно, я тебе верю, — кивает Чонгук и приближается так близко, что дыхания их сплетаются воедино. — Кто-то, кто-то… ты сам себя слышишь? — Послушай, — практически молит Санха. — Я действительно хотел вчера приехать к тебе, быть может, даже поговорить нормально. Я хочу начать наши отношения с начала, хочу перевести их на новый уровень, поставить метку, но решиться на это я так и… У Чонгука перед глазами алый оттенок при одном упоминании этого клейма. Альфам не ставят метки. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Чонгук не позволит, даже если любит, когда над ним берут верх. Только не так. Только не полностью и бесповоротно. Он никому не даст ни малейшего шанса на подобное. — Проваливай, — рык срывается с уст. — Сейчас же исчезни с глаз моих, Санха, пока я тебя не убил. Метку я поставить тебе позволю только на моем трупе. Чонгук убивает словами, прекрасно это осознавая. Лицо альфы перекашивается, а глаза заволакивает безумным волокном. — Я уйду. Неправильно подобрал слова. Снова. Знал, что с тобой так нельзя, но не смог выносить твоей беспричинной злости на меня, — усмешка проскальзывает на тонких губах. — Однако ты будешь моим, Чонгук. Я тебе обещаю. Альфа вспыхивает от столь знакомых слов. Достав записку из кармана, он впихивает ее в руки Санхи и толкает его в плечо, прежде чем скрыться в центре разношерстной толпы. Чонгука потряхивает так сильно и долго, что он думает, что это не пройдет. Кажется, этот альфа действительно почти довел его до лихорадки. Даже тело собственное теперь подводит. Выдохнув, Чонгук взирает на половину испитого шампанского и потихоньку потягивает его остатки. Все вокруг говорят о безупречности новой коллекции и невероятности каждого члена семьи Ким. — Тэхен столь красив, что манит к себе альф, словно свет — мотыльков, — говорит один молодой омега. — Его влияние столь велико, что распространяется за пределы моды, затрагивая бизнес отца и всю семью. — Он не просто обворожителен, но и умен. Такое признание со стороны всей элиты Восточного Побережья и за ее пределами есть не что иное, как результат кропотливо сплетенной сети, — оспаривает немолодой альфа. — Боюсь, постепенно он заберет всю власть Кимов себе, пока его отец и старший брат спят, ни о чем не ведая. — Не думаю, что Йенсен столь глуп, чтобы не заметить махинаций с его же бизнесом, — теневым, как известно каждому в этом маленьком кружке. — Он всегда любил Тэхена больше, чем Сокджина. Может, потому и позволил сыну жениться на неприметном мальчишке из Бронкса, а Тэхену — забрать все влияние. Его ведь уже ценят куда больше старшего брата даже в управленческих кругах. Думаю, нам стоит ждать интересного развития событий в самое ближайшее время. Чонгук нахмуривается, едва сдерживая порыв рявкнуть на тех, кто несет эту чушь среди самых влиятельных лиц. Он никогда не замечал таких слухов прежде. Сама мысль о том, что Тэхен кажется другим лучше Сокджина заставляет кровь в его венах вскипеть. Он видел в друге идеального наследника и того, за кем мог бы пойти в этом кровавом бизнесе, оттого даже слышать попытки навязать войну между братьями для него отвратительно. Однако слухи не берутся на пустом месте. Если Тэхен действительно желает свергнуть своего брата… Чонгук скорее вырежет клеймо на своей запаховой железе, чем позволит этому случиться. От всех дурных речей он внезапно чувствует удушающую духоту. Пот собирается в уголках лба, и он расслабляет галстук, напряженно по сторонам оглядываясь, видя лишь плывущую картинку и понимая, что из его контроля стремительно утекает собственное сознание. Сделав неровный шаг вперед, он останавливается, только чтобы тут же стремительно сорваться в уборную. Тошнота подступает к горлу, а внизу живота завязывается сильный узел. Когда Чонгука вырывает прямо в начищенный до блеска унитаз, он понимает, что не знает, что происходит, но это определенно не есть то, что является нормой. Мужчина прислоняет голову со взмокшими волосами к чистому белоснежному ободку. Ему нужно срочно выбираться отсюда. В тех искрящихся пузырях шампанского все же что-то, да было. — Чонгук! Где ты? Взволнованный голос, кажущийся стремительно теряющему рассудок Чонгуку слишком знакомым, вырывает болезненный хрип изо рта. Услышав его, шаги стремительно меняют направление, приблизившись к его кабинке. — Господи, как же ты… — распахнувшаяся дверь вынуждает Чонгука подумать, сколь же глуп он был, не закрыв ее на замок. — Да тебя отравили… Помутневшим взглядом Чонгук скользит по нежным, но сильным, несмотря на их видимую хрупкость, рукам, изящным браслетам и роскошному ожерелью, подбираясь выше к лицу и вглядываясь в обеспокоенные черты. — Тэхен?.. Что ты делаешь в туалете для альф? — Я увидел, что тебе стало нехорошо, и решил проследить, чтобы ничего не случилось ненароком, — омега подхватывает его под руки, помогая подняться. — Кто посмел сотворить с тобой такое на моем мероприятии? Я… Чонгук закашливается, опасно пошатываясь. Удержавшись на месте лишь благодаря Тэхену, полностью перенявшему на себя его вес, он хрипит. — Мне нужно… уехать. — Я подвезу тебя. Чонгук вырывается из настойчивой хватки, не давая себя обнять. Внутренняя сущность, ослабленная и почти сдавшаяся, отчаянно ревет на прикосновение, пуская дрожь ужаса по рукам альфы, как если бы ему ни за что и никогда не надо было рядом с кем-то посторонним оставаться. Как если бы Тэхена, что пытается ему помочь, нужно было избегать. — Телохранители… — Могут быть подкуплены тем, кто пытался тебя отравить, — прерывает Тэхен его и без того несвязную речь. — Я не могу позволить себе доверить тебя в ненадежные руки. Уж лучше я сам отвезу тебя туда, где безопасно. И Чонгук хочет возразить, но острый феромон жасмина, почти жалящий и давящий, вынуждает отступить. Он позволяет омеге себя умыть, покачиваясь беспрерывно, пока ласковые руки смачивают его лицо прохладной влагой, и не сопротивляется, когда Тэхен уводит его через черный выход, усаживая во внушительный тонированный внедорожник. — Все хорошо, — шепчет омега ему в ухо доверительно, ладони сжимая, когда Чонгук слабо стонет из-за тряски. — Скоро приедем. Альфа в этом сомневается, — его квартира, как никак, находится в Бостоне, — но не находит в себе силы на возражения. С каждой секундой ему становится нескрываемо хуже, а внизу живота уже начал просыпаться тот томительный жар, что вынуждает Чонгука метаться по дорогим кожаным сидениям, льня и при этом очевидно убегая от никогда не оставляющего его одного Тэхена. Омега не позволяет вырваться и выстроить стены — держит крепко, по волосам взмокшим поглаживает и молчаливо окружает своим запахом. Чонгук, кажется, даже чувствует легкий поцелуй в висок и осторожные мазки чужого запястья, втирающего феромон Тэхена в его кожу, но уверяет себя, что это просто помутнение его рассудка. А вот вид из окна, открывшийся ему на месте, у которого они остановились, точно таковым не может. Чонгук узнает эту высотку, устремляющуюся в небеса ночного Нью-Йорка, из тысячи. — Разве это не твой дом? — Пойдем, — видя сопротивление и недовольство Чонгука, он хмурится. — Не вынуждай давить. Я помогу тебе выйти. И очередная волна жасмина окончательно уволакивает его сознание в небытие, чтобы попробовать предпринять хотя бы еще одну попытку оказать сопротивление. Альфа плетется следом, поддерживаемый Тэхеном даже в лифте, что устремляется на самый высокий этаж — туда, где расположился пентхаус младшего сына семьи Ким, приобретенный им совсем недавно. — Почти пришли, — Тэхен поглаживает его плечи. — Потерпи. — Мне плохо, — задыхаясь от окутывавшего все тело жара, хрипит Чонгук. — Слишком странно. Будто я… — Как будто у тебя гон. Чонгук вскидывает изумленный взгляд на невозмутимого омегу, который проводит его вперед к коридору и наклоняется, чтобы самостоятельно снять чужую обувь. На мгновение придя в себя, Чонгук пятится, не позволяя второму ботинку окончательно соскользнуть, и разъяряется при виде усталой снисходительности на лице Тэхена. — Почему ты?.. Мне нужно уехать! — он в спешке оборачивается. — Черт, мне… — Куда ты пойдешь в таком состоянии? — спокойно спрашивает омега. — Не беги, Чонгук. Уже не получится. Мужчина ему не верит. Он поворачивается к лифту, намереваясь вбежать в открытые двери, и замирает, с изумлением понимая, что двери уже закрылись. Более того, они заблокированы. — Тэхен, — напряженно зовет его Чонгук, преодолевая собственное стремительно растущее, тянущее и пожирающее возбуждение. — Выпусти меня. — Я ничего не делаю, — омега выпрямляется, подходя к нему быстро и стаскивая ботинок с той силой, что не предоставляет Чонгуку возможности сопротивляться — только балансировать, силясь удержаться на ногах. — У тебя искусственно спровоцированный гон, который опасен как для окружающих, так и для тебя самого в первую очередь. Отпускать тебя — значит ставить под огромный риск, а я никогда не позволю себе подвергнуть тебя чему-то, что не будет нести для тебя пользу. Ты останешься здесь, Чонгук. Я позабочусь о тебе. — Как? — горько усмехается он, тут же вцепляясь в живот с застывшей на лице гримасой боли. — Неужели ты не понимаешь, как избавляются от искусственно вызванных гонов? Мне нужна помощь, Тэхен. Всякая насмешливость стирается с лица омеги. — И ты собрался искать ее на стороне, да? — ядовито интересуется он с таким гневом, что внутренняя сущность Чонгука скулит, отступая и в клубок сворачиваясь. — Всегда кто угодно, но не я, верно? Любой вариант лучше, чем просто попробовать со мной. Почему я столь тебе противен? — Ты не тот, кто мне нужен, Тэхен. Дело ни во мне, ни в тебе. Мы просто не созданы друг для друга. Омега замолкает. Взгляд его внезапно наливается той свинцовой тяжестью, что губительна для всякого, на кого она обращена. — Не созданы, говоришь? — тихо, но отчетливо спрашивает он и делает несколько шагов вперед. — Я уже говорил тебе, Чонгук: я не хочу, но ты просто вынуждаешь меня делать тебе больно. Альфа не успевает даже дернуться, прежде чем его, ослабшего и продрогшего из-за действия подмешанных веществ, прижимают к стене, целуя остервенело, не давая ни шанса на то, чтобы вырваться. Тэхен прибивает его руки к стене, как вбивают гвозди в тела, насильно переплетает их пальцы и врывается языком в чужой рот, по-хозяйски распоряжаясь каждым миллиметром влажности, негромко рыча, когда Чонгук пытается вырваться, и кусая его за нижнюю губу, оттягивая и пуская алую струю крови течь по подбородку. Альфа задыхается в собственных слезах, гневе и стремительно плывущем сознании, что не дает применить всю свою силу, и сдается на милость тому, кто победил. Тэхен дышит загнанно, и в каждой его заострившейся черте — прежде тщательно запрятанная животная страсть, с которой он ведет ладонями по стене, чтобы тут же впиться пальцами в растрепанные волосы, которые он прежде ласкал так успокаивающе и любовно. Омега целует беспорядочно и хаотично, одаривая мазками солоноватыми острые скулы и закатившиеся в блаженстве от трения их возбуждений друг о друга глаза, переходя на линию челюсти и впиваясь поцелуями кусачими и болезненными в чужую шею, еще не меча, но уже подчиняя своей воле, не давая высвободиться из той клетки, в которую Чонгука загнали. Стоны агонии раздаются в повисшей тишине, когда альфа извивается в чужих руках, силясь уйти хотя бы из-под одного обжигающего касания, оставляющего после себя засосы, что будут цвести на его шее еще долгие дни. — Пожалуйста, перестань, — практически скулит мужчина, когда его щекой прижимают к стене, не слушая возражений. — Тэхен, не надо… — Ты мой, Чонгук. И я имею право. Зубы смыкаются на холке, вырывая из альфы высокий визг и дрожь. Не выдержав собственного веса, Чонгук сползает вниз, ощущая, как боксеры наполняет столь не желанным, но освобождающим семенем. — Кончил только от одних поцелуев и укусов? — усмешка проскальзывает на губах Тэхена. — А еще просишь перестать. Не слушая несвязных протестов, омега подхватывает Чонгука, уже несопротивляющегося и окончательно сдавшегося, под руки и утягивает в собственную спальню, подталкивая замершего на месте альфу и вынуждая его с силой упасть в роскошную большую постель. Едва подавив позорный всхлип, Чонгук оборачивается, собирая пальцами прежде разглаженную простынь, и отползает быстро при виде ремня в чужих руках. — Что ты… — Я просто не позволю нам терять время, — Тэхен седлает его бедра, словно не замечая слабых попыток Чонгука вырваться, и привязывает его руки к изголовью кровати, улыбаясь ласково и ведя пальцем по гладкой скуле. — Ты всегда так тщательно избавляешься от волос на лице. Разве так не делают только омеги? Скажи, ты и там весь розовый и чистый? — Не трогай меня, — клокочущий рык. — Тогда ты будешь страдать до тех пор, пока тебе не понадобится госпитализация из-за того, что твоя внутренняя сущность находится на грани жизни и смерти, — он говорит тихо. — Я не желаю тебе зла, Чонгук, — я люблю тебя и не желаю видеть, как ты медленно сгораешь в собственном огне. И если ради того, чтобы предотвратить его, мне нужно пойти против твоей воли — я готов. Хотя, уверен, ты только делаешь вид, что не согласен на все. Я… лучше, чем любой твой альфа. Я докажу тебе, что омега может сделать приятно. — Мне не нужен омега. — Нет, — легко соглашается Тэхен. — Тебе нужен кто-то, способный заставить забыться и утопить тебя в простынях, а пол в таком случае совсем не играет роли. Ты всегда ошибался насчет меня: я не хочу, чтобы ты брал меня. Я сам хочу брать тебя. До моего имени, что ты произнесешь сорванным от криков голосом, до дрожи и слез. С этими словами омега трется легко о ткань чужих брюк. От пронзившего удовольствия Чонгук обнажает шею, и Тэхен с готовностью склоняется, чтобы прильнуть к ней с поцелуями. Тонкие пальцы подбираются к пуговицам рубашки, расстегивая каждую и обнажая торс, поджавшийся от прохлады. Тэхен приподнимает его за таз, самостоятельно снимает пиджак и рубашку, аккуратно складывая их в стопку и убирая на тумбу. Помутневшим взором Чонгук прослеживает за тем, как омега раздевается сам, не прекращая медленными круговыми движениями водить по его бедрам. Губы альфы раскрываются, чтобы вымолвить последний призыв к благоразумию, но тут же задыхаются в жалком визге, едва Тэхен кусает его опасно близко к запаховой железе, удерживая на месте, сжимая крепко и не давая вырваться. Сознание Чонгука уплывает, и он скулит высоко, окончательно подчиняясь, грузно падая на постель и принимая все, что дают. Дальнейшие мгновения сливаются для него в одно неопределенное полотно: вот миг — и он уже полностью обнажен, вот второй — и два пальца Тэхена, смазанные его собственной смазкой, вбиваются в распухший от безжалостной грубости сфинктер и вырывают из уст беспомощные вскрики. В глазах омеги зияет сама тьма, когда он жадно впитывает каждый громкий звук, срывающийся с губ Чонгука, и улыбается на попытки мужчины уйти от пронзающего удовольствия. — Еще один, потерпи, — когда мужчина не прекращает, он давит голосом понизившимся, предупреждающим. — Терпи, альфа, их всего три. Булькающие звуки, вырывающиеся из чужого горла, Тэхен заглушает двумя пальцами, которые он просовывает в его рот, доставая так глубоко, что из глаз Чонгука брызжут слезы. Рвотный рефлекс давит слишком сильно. Тело, измученное веществами и оргазмом, не выдерживает. Он выгибается дугой, когда Тэхен проникает резко, заполняя до упора. Чонгука трясет от боли и удовольствия, едва омега принимается беспощадно и быстро толкаться в него, не выходя до конца и вбивая альфу в постель снова и снова, до звонких шлепков в тишине и загнанных стонов, отражающихся в стены. Мечась по смятым простыням, Чонгук утыкается пунцовой щекой в подушку. Поза неудобная, руки все еще привязаны к изголовью, а Тэхен не дает ему ни единой возможности выдохнуть или закрыться, укладывая ладонь на истекающее потом горло и несильно давя на сонную артерию. — Тебе хорошо? — точный удар по простате. — Скажи это вслух, альфа. — Я… Тэхен… — Ты мой, Чонгук. Омега приподнимает таз, углубляя угол проникновения, а другой рукой подбирается к соску, скручивая его с силой, отчего Чонгук кричит. Всего лишь одна тонкая грань удерживает его от яркого оргазма. — Не так быстро. Омега выходит из него прежде, чем возникает возможность запротестовать. Сжавшись вокруг пустоты, Чонгук тихо хнычет и двигает и без того натертыми от ремня руками, причиняя себе дискомфорт. Звук рассыпавшегося в тишине жемчуга заставляет его распахнуть глаза и взглянуть на грациозно приближающегося Тэхена, обнаженного, вспотевшего и раскрепощенного, чья изящная фигура купается в лучах луны и высоток. В руках омеги тонут длинные цепочки, составленные из жемчуга. Чонгука отвязывают от изголовья, только чтобы бесцеремонным толчком поставить на колени прямо перед концом кровати, напротив которого виднеется большое зеркало во весь шкаф. Тэхен входит за секунду, тут же попадая в самую чувствительную точку. Чонгук откидывает голову, ступнями елозя по простыням, и хватается за таз омеги, оглаживая мокрыми пальцами внушительные скользкие бедра, что принимаются яростно в него толкаться. Почти предсмертные хрипы срываются из уст альфы, когда цепи жемчуга обвиваются вокруг его пышущей засосами шеи, отпечатывая круглые бусины на коже, сдавливая их до вспышек перед глазами. Взгляд с болью обращается к зеркалу, которое навечно запоминает, как безжалостно его клеймят. Тэхен вздергивает альфу, прислоняя мощное тело к своему, пот к поту, и рокочет довольно на чужое полное повиновение, целуя за ухом так нежно, будто Чонгука не ломает, скручивает и трясет от того, как неумолимо, сильно и быстро его нанизывают на венистый и слишком крупный для омег член. — Вот так, — подбадривающе. — Ты на своем месте, альфа. Я забочусь о тебе, а ты принимаешь. Твои стоны, крики, слезы только для меня. Разве тебе не странно теперь, почему ты все никак не желал раздвинуть ноги для меня? Чонгук замирает, распахнув глаза изумленно. Его затравленный взгляд обращается к Тэхену, что ведет жемчуг вверх по коже, оглаживая челюсть и пробираясь ко рту, насильно заталкивая бусины в чужой рот и практически заставляя Чонгука упасть, подавшись вперед. — Посмотри на себя. Ты стоил всех лет, в течение которых я тебя ждал. Никто другой не имел бы столько терпения, какое имел я. Запомни, кто делает тебе так хорошо. Запомни, кто пошел ради тебя на все и пойдет снова, чтобы ты был там, где должен. Чонгук плачет, когда стимуляция становится невыносимой. Края ануса жжет до невыносимости. Тэхен толкается в животном темпе, оборачивая бусы вокруг ягодиц и пальцами в нежную кожу впиваясь, хриплое мычание из уст вырывая. — Запомни, кому ты принадлежишь. Альфа ощущает лишь прерывистое, яростное дыхание у своего затылка, прежде чем удлинившиеся клыки смыкаются вокруг его запаховой железы. Крик застывает в горле, смешанный с дребезжащим визжанием и рычанием. Чонгук дергается, силясь вырваться и уйти, — вся его сущность протестует против полной, беспрекословной принадлежности кому-либо без данного на то разрешения. Тэхен не дозволяет — рычит предупреждающе, сдавливая края кровоточащей метки при особо ярых порывах. Бедра не прекращают толкаться в хлюпающий и отчаянно сжимающийся анус. Последние урывочные толчки прерываются теплым семенем, окрасившим стенки Чонгука. Альфа скулит, прежде чем обессиленно рухнуть на постель. Тэхен склоняется над ним, не выходя из измученного, покрытого засосами, укусами и следами от бусин тела. Омега довольно зализывает поставленную метку. — Все хорошо. Ты мой. Я здесь, и я обо всем позабочусь.

***

— Прекрасно выглядите, мистер Чон. Чонгук изгибает губы в подобии улыбки. Собственный костюм давит на плечи, как если бы возложив на него ненужную мишуру, официозность и ответственность. Статный пожилой мужчина перед ним поддерживает спутницу под руку и рассматривает его знающе, с ухмылкой и оценивающе. Вот уже сотый по счету за этот вечер. — Едва ли я смогу затмить вас и вашу очаровательную жену. Супруги улыбаются ему. К их уединенной беседе присоединяются еще несколько пар, одаривая Чонгука бесчисленным вниманием. Вокруг пестрят цветы в массивных горшках, сияют изысканные статуи и лампы, да звенит шампанское. За небольшими круглыми столиками, укрытыми белой скатертью, смеются сливки общества. — Все же позволить своему омеге поставить метку — невероятно смелый и благородный поступок с вашей стороны, — улыбается одна из дам. — Сразу видно, как сильно вы в своего избранника влюблены. Чонгук смеется вместе с ними, а ощущает этот звук механическим, как и все его тело. Только метка жжется несмываемым клеймом, напоминая, что он все еще жив, и это не просто кошмар, который пройдет на утро. — Могу заверить, что жених влюблен в него не менее сильно. Изящная рука обвивает его талию, держа ближе к пышущему жаром телу. Люди вокруг одобрительно кивают, а Чонгук застывает с лицом, напоминающим пластилин. Повернувшись, он взирает на счастливого Тэхена, что светится ярче софитов и нарядов на собственных моделях. В глазах его плещется любовь и нежность. Вымучив из себя улыбку, Чонгук обнимает омегу в ответ. — Тэхену на подобное мое разрешение не было нужно. Сказанная фраза звучит легко, и никто не воспринимает ее всерьез. Лишь омега переводит на него взгляд понимающий. Пальцы на талии сжимаются. Чонгук послушно замолкает, становясь на все готовой куклой, и более не вливается в поток разговоров. Знает, что бесполезно. Тэхен любит нежность, но умеет делать больно, чтобы проучить. А еще ему до безумия нравится, когда Чонгук демонстрирует свою метку. То, что альфа считает клеймом, для него является поводом для гордости и способом показать, над кем он заполучил безграничную власть. Взгляд Чонгука скользит по залу, пока Тэхен вновь очаровывает каждого гостя на их помолвке. Йенсен смеется счастливо и громко, разнося бас по всему залу, и поднимает бокал с шампанским, едва замечает внимание зятя на себе. Наставление в его глазах кажется Чонгуку больнее, чем выстрел в руку, полученный с десяток лет назад. Единственный человек из семьи Ким, который выступил против их помолвки, сейчас вовсе не здесь. Чонгук до сих пор не понимает, почему, несмотря на все просьбы, Сокджин так и не смог перенести свой отпуск на островах, приуроченный к рождению их с Чимином дочери. — Я отойду ненадолго, — шепчет ему на ухо Тэхен. «Надеюсь на твое благоразумие», — читается меж строк. — Все же жаль, что мистер Сон не смог присутствовать, — продолжает один из мужчин. — Мы все должны его понять. Нелегко пережить потерю сына. — Да, — вздыхает один из собеседников. — А ведь каждый раз, когда мы говорили с Санхой, он делился столь большими планами на жизнь. Жаль, что так случилось. Кажется, вы были близко с ним знакомы, верно, Чонгук? Моргнув несколько раз, альфа поднимает на них взгляд и грустно улыбается впервые искренне за этот вечер. — Можно сказать, мы дружили. — Мы очень сочувствуем вам, — похлопывает его по плечу один из соратников семьи Ким. — Все же страшно он умер, — бормочет его жена. — Групповое насилие, ожоги и метки по всему телу… — Ужаснейшая смерть для любого альфы, — соглашается мужчина. — Лично я никогда не пожелал бы подобного даже злейшему врагу. — А вот я боюсь утонуть, — ежится молоденькая спутница старого политика. — И насекомых тоже. — А вы, мистер Чон? — Что, простите? — Чего боитесь вы? Чонгук усмехается. Метка, наконец, успокаивается, зуд унимается, а разум расслабляется. Он с улыбкой взирает на приближающегося к ним Тэхена. — Я боюсь людей.