At the beach, in every life

Оглядываясь назад, Эндрю четко мог проследить, как пришел к этому моменту своей жизни. К моменту, когда тот самый мальчик сдался в его объятия на пляже в Калифорнии ранним сентябрьским утром. К моменту, когда мысли в его голове затихли и он ощутил ровное и сильное спокойствие, то самое ощущение из снов. И желание защитить. К моменту, когда он крепко сжал чужую куртку и уткнулся носом в окрашенные волосы, вдыхая полной грудью. Эндрю всегда помнил и зачастую прокручивал события до их знакомства. Но скорее дело было в том, что Эндрю не забывал. На самом деле он даже не пытался. Поначалу, в раннем детстве, он просто наблюдал, оценивая сверстников и взрослых, их повадки, привычки, язык тела – то, что неосознанно привык подмечать у всех людей, встречаемых на его пути. Это помогало выделить паттерны поведения. Это помогало ощущать контроль хоть над чем-то в этой непостоянной жизни. И в какой-то момент этот мальчик просто появился на детской площадке. Темно-рыжие волосы, голубые глаза, несколько скованные движения, будто у него очень часто что-то болело, царапина или синяк, или даже несколько. Он был тихим и именно поэтому не мог не привлекать внимания Эндрю. Обычно дети вокруг вели себя более громко и активно. Этот же казался слишком зажатым и враждебно настроенным. Эндрю узнавал в нем себя, понимая, что для большинства взрослых выглядит именно так: проблемный ребенок из системы. Поэтому он просто смотрел, зная, что настойчивые попытки приблизиться – то, чего стоит избегать. Мальчик всегда держался обособленно, одиноко, за редким исключением играя в компании конкретных детей, словно ему приказывали общаться именно с ними. Тогда он оживлялся и что-то лепил или рисовал на песке. В эти моменты Эндрю часто замечал неподалеку низкую, худую светловолосую женщину. Он хорошо запомнил ее внешность из-за манеры носить хвост, туго стянутый на макушке, и держаться так словно в спину вбили палку: ее осанка выглядела неестественно больно. Женщина казалась чьей-то взрослой сестрой-подростком, пару раз Эндрю слышал, как к ней обращались – Мэри. Он гадал, созвучно ли имя мальчика? Может его зовут Маркус? Мерфи? Морт? Слишком много имен для одного человека и с большой вероятностью ни одного верного, того, которое имело бы отношение к реальной картине. У него в запасе находилось слишком мало деталей для того, чтобы сделать выводы. Поэтому пока он просто собирал информацию в мысленный ящик. Эндрю нравились эти ящики, он давно научился их делать. Нравилось видеть удивление и недоумение взрослых, когда он вспоминал что-то настолько незначительное, но настолько интересное, что они сами забывали. Его трепали за волосы, когда факт считывали хорошим и влепляли подзатыльник, когда оценивали его как недостойный озвучивания. Дети реагировали на его память по-разному: одни обличали во лжи, когда Эндрю воспроизводил текст сказки слово в слово, другие удивлялись и хлопали в ладоши, а потом забывали об этом. Некоторые завистливо следили за ним и затем подставляли подножку или «случайно» окунали лицом в кашу. Потом они ходили с фингалом под глазом (ну, а что, это была нелюбимая каша Эндрю). Последнее время Эндрю чаще только собирал. Некоторые ящики он стал оставлять для себя, создавая более плотные стенки, не позволяющие озвучивать что-то прежде, чем он обдумает, насколько это безопасно. Позднее, имея все кусочки пазла, Эндрю точно сможет ответить на вопрос, кем являлась женщина мальчику и как его звали, однако на тот период, когда ему было семь лет, это не играло большой роли. Цепкие глаза женщины всегда зорко следили за площадкой, охватывая ее несколькими визуальными кругами и останавливаясь на ребенке, за которым она вынуждена была присматривать. Иногда рядом с ней появлялись другие взрослые, которые были привязаны к собственным (или не собственным) детям, но все они казались довольно мрачными и не выделяющимися какими-то характерными чертами, за которые можно было зацепиться. Однако Эндрю был хорош в том, чтобы такие вещи все же выделять. Первой семье, в которую он попал, в основном это нравилось: как он улавливал правила и следовал им, не переспрашивая и не вынуждая повторять. Им нравилось, когда он подчинялся. Правда, им по какой-то причине не понравилось, когда Эндрю сказал об увиденном красном следе губ на щеке «отца» и длинном волосе на пальто (у его тогдашней «матери» было каре). Приемные родители потом долго и громко ругались весь вечер. Они сдали его обратно через три дня грызни, решив, вероятно, что основной виновник ситуации – Эндрю. В чем-то это была правда. Его шанс был отобран им самим. Тогда ему было пять. Не первое, но и не последнее разочарование в жизни. Вторая семья…просто была. Они почти не уделяли ему времени, просто запирая его на весь день с какими-то старыми игрушками и книжками на чердаке. Он ничего не ломал и почти не говорил, но его снова вернули. Может, в этот раз это было именно потому, что он молчал и не сделал ничего, чтобы заставить их его оставить? Третья семья, женщина, помешанная на боге и ее тихий, неприглядный муж, каждое воскресенье шаркающий за ней в церковь, была скучной. Они забрали Эндрю в Балтимор, когда ему было шесть с половиной. В их доме находилось ещё четверо детей, одетых в накрахмаленную одежду и также послушно шаркающих на богослужение каждую неделю. Зачем им нужен был Эндрю? Возможно, у женщины была цель обратить в религию как можно больше детей и создать детский культ. Могла бы просто пойти работать в религиозную школу. Или, возможно, им просто нужны были деньги, которые штат выплачивал за содержание сироты. В этой семье Эндрю был вынужден собираться с «братьями» и «сестрами» по вечерам два раза в неделю и слушать чтение Библии и всех сопутствующих религиозных текстов, переизданий, дополнений и бог знает чего еще у камина. Возможно, именно поэтому, когда ему было почти семь и он перешел в октябре в новую школу их захудалого района Балтимора (прошлая сгорела в середине сентября и всех перераспределили), то сказал: – Тебя зовут как Нафанаила, или Варфоломея, апостола Иисуса. Он страдалец, его рисуют красным, потому что ему содрали кожу. – Эндрю понизил голос до шепота, словно кто-то мог их подслушать, – ставлю, что художникам просто не хватило краски или они решили сделать его ярким, чтобы он выделялся…Меня зовут Эндрю, но такого апостола в Библии нет, – он пожал плечами. Странно, что апостолов так мало в принципе, да и жили все они недолго. Натаниэль – как назвали мальчика на перекличке – ничего не сказал: он просто уставился на Эндрю, который поймал его после первого урока и выдал монолог про Варфоломея. Он выглядел странно смущенным или напуганным? Эндрю не мог понять, что значит его выражение лица: сдвинутые к переносице брови, раскрытые глаза и склонившаяся на бок голова. Он казался очень взрослым и очень серьезным, пока смотрел на Эндрю. После этой недолгой переглядки любимым цветом Эндрю внезапно стал голубой. Из голубого у него была только книжка с каким-то мальчиком со светлыми волосами на обложке, там еще была роза и лис. Натаниэль открыл рот, подумал, закрыл и ушел, а Эндрю остался покачиваться на пятках, анализируя знакомство. Он ковырял заусенцы на руках, возвращаясь к этим мыслям, пока через неделю Натаниэль не подошёл к нему и не рассказал миф об Андромеде: – ...и Персей спас ее от монстра, а потом вернулся за ней, чтобы жениться, когда справился с Медузой. Хотя я не понял, почему он сразу не женился. Мама сказала, подвиг был важнее. Эндрю моргнул, не зная, что ответить. Кажется, он понял, что чувствовал Натаниэль на их прошлой встрече. Что на это ответить? – Мне показалось, ее имя похоже на твое, – добавил мальчик. Эндрю не стал опровергать схожесть слов в силу наличия пары общих букв. Он просто протянул руку для рукопожатия, как учили делать при знакомстве с людьми, которым хотелось понравиться. Этот жест по какой-то причине считался уважительным. Правда, Эндрю думал, что больше смысла было в первом касании кожи, в ощущении, которое привязывалось к конкретному человеку. Не каждому хотелось дать руку и не каждый из новых знакомых удостаивался рукопожатия, но в случае с Натаниэлем почему-то казалось правильным протянуть ладонь. Тот сразу поднял руку в ответ и улыбнулся, одного из нижних зубов у него не было и выглядело это забавно. Эндрю сжал его ладонь, приподняв уголки губ. Спустя несколько лет он про себя иронично отметил, как в тот день столкнулись две разных религии: Нафанаил и Андромеда. Было в этом что-то оксюморонное и разрушительное.