The Right Path

Талус никогда раньше не был в Фивах и считал, что это огромное упущение в его жизни. Не только потому, что это был главный полис Беотии, в которой он жил с юности, и не только потому, что там проводились самые огромные базары и ярмарки в здешних землях. Нет, вдобавок ко всему этому, все знали, что Фивы были родиной Геракла. Поэтому Талус более, чем счастлив, когда жена заявляет ему, что если он возьмет с собой их старшего сына, то вполне может задержаться там на пару дней и осмотреться. Все оказывается именно так, как он и представлял. На рынке тысяча и одна вещь, которых не видели в его деревне, по улицам расхаживают воины, поддерживая порядок, людей здесь теснится гораздо больше, и он даже слышит пару других языков. Стоит гораздо больших трудов, чем дома, продать все, что они принесли, зато платят здесь настоящей золотой монетой и даже больше, чем у них когда-либо хватало смелости запросить за свой товар. Хотя и ворчат и ругаются на цены и на времена здесь точно так же, как у них дома. И беспризорные дети здесь тоже снуют между лавками, норовя что-нибудь стащить, пока продавцы не видят. Один такой парнишка подбирается совсем близко к лавке Талуса, когда его сосед, продающий инструменты, замечает его и с криком хлещет по спине тряпкой. - Вон отсюда, рванье! Я сейчас стражу позову, и расстанешься со своими руками, коль не можешь их при себе держать! Вон, падаль! Талус благодарит соседа за внимательность и помощь, а перепуганный парнишка срывается и мчится, не разбирая дороги, прочь, но далеко не убегает - врезается в одного старика, последние минут пятнадцать доводившего торговца тканями до белого каления. Неудачливый вор не успевает убежать - пальцы старика цепко хватаются за его плечо, а вторая рука внезапно сует прямо ему под нос буханку хлеба. Талус моргает от удивления, наблюдая. Его сосед тоже это замечает. - Да чтоб тебя, старый хрыч, ты опять за свое? Из-за тебя эти мерзавцы тут никак не переведутся! Свое отработал - так не мешай теперь другим работать! Вора, хоть и сильно удивленного, долго упрашивать не приходится, и он, схватив хлеб, стремглав бросается бежать и скоро исчезает в толпе. Привлеченные ругательством соседа Талуса другие торговцы и торговки тоже принимаются ругаться на старика, но тот только хмыкает, смерив кричавшего насмешливым взглядом: - К моей лавке, по крайней мере, слетались не только воры да мухи. У тебя от отсутствия покупателей настроение плохое? - он ткнул кривым пальцем в товар. - Да я даже сейчас бы куда лучшие инструменты смог сделать. Дать пару советов? Глядишь, и покупатели появятся… Торговец тканями уже выглядит обнадеженным, думая, что старикан сейчас уйдет трепать нервы кому-нибудь другому, но тут в разговор вступают подростки, пришедшие на рынок со стариком и до того кто с нетерпением, кто со смехом слушавшие брань взрослых. - Деда! - зовет старший из них. - Ну хватит уже! Нам домой пора, мама беспокоиться будет… - Ничего, твоя мать от беспокойства вкуснее еду готовит, - бесстрастно отбривает дед. - А я ей мою любимую запеканку заказал, так что пусть постарается. - Да, а она просила купить хлеб! - не отстает внук. - А! - вспоминает старик. - Точно, ты прав, надо вернуться к булочнику и купить новую буханку. Анкей, - игнорируя возмущенное рычание старшего внука, обращается он к одному из младших, подавая монету, - сбегай, малыш, купи еще, пока мы тут закончим. Мальчишка убегает, а старший внук всплескивает руками в раздражении. - Нам бы не пришлось покупать еще одну буханку, если бы ты снова не решил покормить очередного вора! Когда ты уже прекратишь? - Когда умру, - отрезает дед безапелляционно, а затем окидывает хмурым взглядом рынок. - Или когда здесь переведутся голодные беспризорники. Неизвестно, что дальше. Когда я торчал в Кадмее, по крайней мере, на улицах было меньше голодных детей. Что там теперь вообще творится, скажите, пожалуйста? Ладно… Так на чем мы остановились? А, ткани, которые ты мне предлагал, были отвратительного качества, так вот, из них можно шить только мешки для хранения навоза… Торговец тканями едва не стонет. Но, услышав, что противный старикан когда-то имел какое-то отношение к городскому совету, все же достает лучшие свои ткани, и наконец-то у него получается отделаться от покупателя, который, казалось, куда ни шел и что бы ни делал, умудрялся привлекать всеобщее внимание. Когда товары, которые Талус принес с собой, обращаются в деньги, он ведет сына гулять по городу, осматривать все высокие здания, фонтаны и библиотеку с кучей книг - Талус даже не знал, что столько есть на свете. И, конечно, он находит площадь со статуей Геракла и рассказывает сыну все, что знает и слышал о великом герое. На следующий день сын будит его рано под предлогом того, что с утра на улицах будет меньше народу, и Талус соглашается, вот только, выйдя с постоялого двора, они почти сразу попадают в толпу на одной из жилых улиц. Люди протискиваются там и тут, спеша по своим делам, но многие стоят или сидят вокруг, видимо, поджидая своих детей, которые целой кучей расселись около одного из домов. На крыльце этого дома в окружении внуков сидит тот самый старик и громким увлеченным тоном рассказывает какие-то фантастические истории. Сын Талуса замирает, услышав, что речь идет о Геракле. - Ну не мог же ты пойти с Гераклом сражаться с Ехидной! - восклицает девочка лет семи, сидящая ближе всех к крыльцу. - Почему это? - притворно возмущается старик. А может, и не притворно - Талусу сложно сказать. - Ну она же мать всех монстров! - объясняет девочка, и многие дети хором подтверждают эту мысль. - Геракл - сын Зевса, он полубог, он не может умереть! И он силен как дюжина мужчин! А ты человек, смертный… - Зато храбрости мне было не занимать, - хвастливо выпячивает грудь старикан, и дети смеются. - Ничего смешного, я правда там был, спросите у Геракла, когда он придет! Да если бы не я, этот ваш полубог даже до Ехидны и не добрался бы! Его тогда ранили ядовитыми стрелами лучницы, которых послала Гера, и кто же был рядом, чтобы дотащить его до его подвига? Я, конечно! Скажу я вам, эти полубоги весят не меньше, чем их каменные статуи. Впрочем, учитывая, как бесподобно готовила его мать, ничего удивительного… Дети и даже многие взрослые снова смеются, и Талус решает обратиться к одному из слушателей: - Вы знаете, кто это? Человек смотрит на него, как на сумасшедшего. - Знаю ли я лучшего друга Геракла и царя Ясона? - потом он присматривается к Талусу получше и улыбается. - Ты, наверное, не местный, верно? - Верно. Торговать приехал да на праздничную ярмарку поглядеть. - Ну тогда этого дедулю ты еще много раз увидишь. Он на каждой ярмарке набивается в судьи на всяких конкурсах, ни одно веселье в Фивах не пропускает, и как только ноги держат? Ведь уже сто лет чертяке… - Сто? - удивленно вскидывает брови Талус и заново всматривается в старика. Тот небольшого роста, но никакие морщины, седина и подаренная старостью худоба не могут скрыть то, что в прошлом это был воин. Прямая спина, уверенно поднятая голова, лукавый прищур уже выцветших глаз, легкий, как солнечное утро, раскатистый смех и кипучая энергия, которую старости и приходящим с ней болячкам удается смирить лишь немного - ничего не подсказывает, что этому старику уже целых сто лет. - А то, что он про Геракла рассказывает - правда? - спрашивает Талус, но прежде, чем его собеседник может ответить, рядом стукает клюкой бабка. - Да брешет он! Какой сыну Зевса прок со смертного? Тем более, такого мелкого! Он бы только под ногами у него путался да мешал… - Неправда, - возражает другой человек, стоящий облокотясь о стену своего дома. - Помните, паводок был? С полвека назад, я еще ребенком был. Люди тогда застряли на островке в реке, плотину снесло, а на берегу никого, кроме пары рыбаков, не было. - Человек кивает в сторону старика. - Иолай был одним из них. Остальные за помощью убежали, а он кинулся вплавь нас всех вытаскивать. Я помню, от страха так ему в шею вцепился, что, наверное, чуть не задушил. Мы с мамой и еще человек шесть на берегу уже были, когда помощь наконец пришла. Он потом заболел сильно - вода была ледяная, и мы с мамой, да и другие, кого он вытащил, ему пироги принесли, чтоб отблагодарить. - А когда пожар был, помните? - вспоминает вдруг другая бабка. - Чуть ли не полгорода до основания сгорело! У меня дочка с мужем и первым моим внуком застряли в доме, когда крыша стала рушиться, а никто туда лезть не захотел - дескать, уже не поможешь. А он полез. И вытащил. Мы даже не успели ему спасибо сказать, он уже спешил помогать тушить местный лазарет, но потом, после пожара, пришел, спросил, не нужна ли помощь дом отстроить. Дочка с сыном у его семьи жили потом несколько недель, пока зять новое жилье не нашел, да и с его дочками подружились - у него же их как грибов после дождя, то ли девять, то ли восемь… До сих пор дружат. - А я видел их с Гераклом вместе, - говорит кто-то еще из толпы, а другие кивают. - Когда он еще парней наших на поле тренировал, помните? Ну, то, что потом, когда он ушел, его именем назвали. Может, и правда, что они дружили… - Да рядом с Гераклом вечно всякая рвань ошивается, - буркает бабка с клюкой. - Один Салмоней чего стоил! - Бабушка, - закатывает глаза ее родственница рядом. - Только потому, что один из друзей Геракла продал вам какую-то ерунду за кучу денег, не значит, что у него все друзья плохие. - Больно много ты в жизни понимаешь, - упорно ворчит бабка. - Геракл даже с Автоликом, говорят, дружбу водил! А ты мне тут говоришь… Этот, вон, говорят, тоже вообще вором был, пока Геракла не встретил. Вот с тех пор он, поди, и рассказывает, что они лучшие друзья, только чтоб в тюрьму не угодить. - Если так, то что он тогда столько лет в Кадмее делал? - спрашивает, покачав головой, женщина, вышедшая на крыльцо своего дома в переднике. - Я помню, что при нем деньги из городской казны шли куда нужно. Да и у моего мужа все мужчины в семье его чуть не боготворят за тренировки на его поле… - А ты почем знаешь? Может, он куда больше прикарманил, чем на дело отдал из этой казны! Люди затихают, решив, что спорить с бабкой себе дороже. Тем временем дети успевают совсем расшуметься, выкрикивая наперебой, какие истории хотят услышать. - Про Гидру! - кричит один из соседских детей. Старик с энтузиазмом хлопает в ладони. - О! Эта хорошая. Значит, идем мы с Герком по дороге… Но все его внуки тут же стонут и принимаются протестовать, заглушая голос деда, а вышедшая на крыльцо с тазом грязной воды женщина с длинной косой кудрявых золотых волос с ними соглашается. - Пап, пожалуйста, давай не про Гидру! Про нее ты уже точно тысячу раз рассказывал. Скажи спасибо, что мама еще спит - ей она уже оскомину набила, эта твоя Гидра. - А что мне остается? - всплескивает руками дед. - Вы же не хотите слушать про то, как я с помощью камня Хроноса вернулся в прошлое и спас Гераклу жизнь еще до его рождения, - дети вновь смеются, а его дочь закатывает глаза, выливая воду на землю подальше от крыльца. - Вот! Вот какую реакцию герои получают, когда возвращаются домой и пытаются рассказать, как они тут вас всех спасли. А хотите, например, я расскажу про тот раз, когда Геракла захватила тьма, и он едва не убил Ксерксоса? Если б он его убил, вам всем бы несдобровать, но на ваше счастье я был с ним и… - Да ну деда! - вспыхивает один из внуков, хотя две его сестренки увлеченно слушают рассказ. - Ну зачем ты сочиняешь? Ну мы же знаем, что ты сочиняешь! - Ага! - фыркает один соседский подросток. - А на прошлой неделе он рассказывал, что Геракла с Герой помирил! Да он врет как дышит, совсем спятил дед… - О, нет, это все правда, - миролюбиво возражает высокий мужчина, протиснувшийся вперед. Подросток смеряет его взглядом. - Ты-то откуда знаешь? - Ну, - пожимает плечами пришелец, - наверное, я знаю это, потому что я Геракл. В толпе поднимается шум и гул, кто-то ахает, кто-то принимается расталкивать всех вокруг, чтобы оказаться поближе, кто-то тут же узнает в человеке именно того, кем он назвался. Талус вместе с сыном таращат на него глаза, не смея поверить, что оказались в присутствии великого героя, того самого, о ком слышали столько историй, чью статую видели вчера на площади. - Даже не сомневайтесь, - заявляет этот самый герой. - Все, что вам рассказывает Иолай, правда. Мы побывали с ним в сотнях передряг и приключений, и он много раз спасал мне жизнь. Без него я бы ни за что не справился. Да и не хотел бы. Старик на крылечке молча улыбается. Его внуки же гурьбой сбегаются к пришельцу. - Дедушка! Даже про путешествие в прошлое правда? А про Ехидну? Вы правда там вместе были? - Не знаю, почему вы сомневаетесь, - растерянно смеется Геракл, обнимая детей поочередно, а то и нескольких за раз. - Может, конечно, кто-нибудь что-то приукрасил… Он косится на старика, и тот, сбежав от его взгляда, с невинным видом свистит. На крыльцо выходят матери детей, кто с кухонным полотенцем, кто с ведром, а кто - уже в праздничном наряде. Все они расцветают улыбками и тоже спешат к гостю. - Дядюшка! Мы надеялись, что ты придешь, но даже не знали, куда посылать с приглашением… Люди то говорили, что ты сейчас в Коринфе, то в Афинах, то вообще в Спарте… - Да, я был…занят, - Геракл небрежно отмахивается, обнимая и целуя в щеки женщин. - Пара-тройка царей снова решили, что корона им дана, чтобы войны затевать. Но уже все улажено, кажется. И потом, как я мог пропустить праздник солнцестояния у вас дома? - Ну и замечательно, - улыбается одна из златокудрых женщин. - Хотя бы папа перестанет ворчать, что ты давно в гости не заходишь. Он скучал по тебе. - Ничего подобного! - тут же возражает старик. - Да, иногда он бывает сентиментален, это потом проходит, - притворно-обеспокоенным тоном доверительно говорит женщине Геракл. Она и ее сестры хихикают, а старик, улыбаясь, ворчит: - Прекрасно, давайте, сговаривайтесь против меня тут, пока мой обещанный праздничный обед там подгорает без присмотра! Даная, хочешь, чтоб мать проснулась и опять начала тебя учить, как готовить? Перспектива Данаю явно не радует, так что она торопит детей в дом помогать, невзирая на все их просьбы остаться и еще послушать дедушкиных историй да подаставать другого, приходящего дедушку, пока остальные женщины уже продумывают, где взять еду и место за столом для еще одного члена семьи. Когда все златокудрые макушки скрываются в доме, соседские дети, которых тоже уже подзывают родители, взрываются вопросами. - И про аргонавтов - тоже правда? - И про водяного палача? Ну, прислужницы Геры? - И про минотавра? - И про апо…апла… - Апокалипсис, - усмехается Геракл, усаживаясь рядом со стариком на крыльцо. - Да, правда. - И про осаду Наксоса? - с сомнением спрашивает один из взрослых. - И про то, как ты чуть не стал слугой Геры, когда был принцем в Кастусе? - спрашивает другой. - Да, да, все правда, - кивает Геракл. - Почему вам так сложно поверить? - Может, потому что ты Геракл! - невольно вырывается у Талуса, и часть людей вокруг кивают, потому что это очевидно. Они смотрятся вместе очень странно. Старик - пусть и со славным, военным, деятельным прошлым, но все же старик - с длинными седыми волосами, морщинистым лицом, выцветшими глазами и скрипучим голосом, и сам сын Зевса во всем своем величии - высокий, широкоплечий, с могучими руками и живым, молодым лицом. Да, Талус знает, что полубогу гораздо больше лет, чем кажется на первый взгляд, но все-таки не верится, чтобы эти двое хоть в каком-то времени были равными. - Даже мне бывает нужна помощь, - чуть закатив глаза, отвечает Геракл. - Даже богам порой нужна помощь, а я ведь только полубог, верно? Да и при том у меня нет шести рук, так что с той же Гидрой ни я, ни кто-либо еще в одиночку не справился бы. Он смотрит на людей, ища понимания. Те переглядываются. - Они забудут об этом уже завтра утром, - замечает Иолай, когда его старшая дочь снова выходит из дома с полотенцем и разгоняет толпу, заявляя, что в ее доме Геракл не всенародный идол, а гость, так что если все не прекратят глазеть и не разойдутся, то она позовет мужа и зятьев, а еще лучше - сестер и мать со сковородками. Геракл вздыхает, сплетая друг с другом пальцы и глядя вслед оборачивающимся на ходу людям. - Скорее всего. Друг берет у прибежавшей на минуту на крыльцо внучки переданную ее матерью шаль - ту самую, которую много десятилетий назад связал Геракл, натягивает ее на себя, хотя на улице вполне даже жарко, и спокойно пожимает плечами. - Хорошо, что это уже не важно. Оказывается, с возрастом куча вещей перестают быть важными. Сын Зевса мог бы признаться сейчас, что для него эти вещи все еще важны. Что для него важно, чтобы люди рассказывали правильные, правдивые истории про приключения Геракла. Чтобы фиванское поле для атлетов продолжало носить имя его друга. И чтобы этот город и вся Греция помнили все, что этот друг для них сделал за всю свою очень долгую жизнь. Но он не признается, потому что стареет из них только один, так что как он вообще может спорить о том, что с людьми делает возраст? А еще он не признается потому, что сегодня, сейчас, речь не о нем. Вместо этого он говорит, наверное, даже не старику, сидящему рядом, а голодному до внимания ребенку, что жил когда-то в этом старике слишком долго: - Я расскажу им. Каждый день, каждый раз, когда услышу, что они снова перевирают и не рассказывают наши истории полностью, я буду говорить им, что был не один в некоторых из тех приключений. И он не уверен, старик это или ребенок, кто щурит лукаво глаза и уточняет: - Некоторых? - Ну, ты же должен оставить мне хотя бы двенадцать подвигов! - протестующе восклицает Геракл и радуется, слыша смех друга, потому что тот, в отличие от его голоса, когда он говорит, звучит в точности как в молодости. А еще потому, что ему не приходится добавлять: “Я ни за что не дам им забыть тебя, когда тебя не станет”. Огромные кусты рядом с домом вдруг громко шумят и качаются. До друзей доносятся тихие ругательства. Иолай выжидает несколько секунд, потом берет тряпку, оставленную на крыльце одной из его дочерей, и точным броском запускает в кусты. Явно попадает, потому что слышится возмущенное “Ау!”, и из листьев появляется голова подростка - светлая и курчавая, как и у всех в их семье. - Деда! - шипит голова. - Я уже кучу лет как твой дед, - невозмутимо отрезает старикан. - Куда намылился? Я надеюсь, к той девчонке, с которой тебя отец застукал в прошлом месяце? Внук закатывает глаза и качает головой. - Нет. В библиотеку. Пока мама дом к празднику готовит, я собирался незаметно сбегать… Ты же ей не расскажешь? - “В библиотеку”! - ворчит Иолай и смотрит на друга. - Можешь в это поверить, Герк? Парню шестнадцать лет, а он только об одних книжках думает! Твоя девица тебя из академии-то дождется, как думаешь? - Дедушка! - жалуется подросток Гераклу. - Ну хоть ты скажи деду, что в жизни есть более важные вещи, чем девчонки! Особенно для таких, как я, которые скоро станут светилами науки. Геракл смеется. - Это правда, друг мой. Если для парня счастье в науке, пусть ей и занимается столько, сколько захочет. - Аааа! - машет на них руками старик, снова заворачиваясь в шаль. - Черт возьми, молодость растрачивается не на тех людей! - Не волнуйся, Эхион, - смеется Геракл еще больше, - это просто твой дед в жизни прочитал только пару свитков, и то это были свитки Габриэль, в которых она про него и рассказывала. Хмыкнув, подросток машет им рукой на прощание и, прячась за домами, убегает. - Лучше бы матери шел помогать! - кричит дед ему вдогонку. - Светило науки, да уж… - С его наследственностью у него вряд ли будут проблемы с заведением семьи, - утешает друга Геракл. - И потом, он и правда счастлив среди книжек, а я уже обещал ему помочь попасть в Афинскую академию. Не всем же дано быть такими любвеобильными, как их деды в их юные годы, так что что тебе не нравится? - Ты поймешь, когда вырастешь, - невозмутимо отбривает Иолай. - Мне почти столько же лет, сколько и тебе, ты же знаешь! - Очень смешно, молодой человек! Они смеются уже вместе, а Геракл задумывается, кто из них на самом деле стар. Он, состоящий, кажется, из одной памяти об ушедших людях - или старик рядом, которого, наверное, только больные кости удерживают от новых приключений. А может быть, молод по-настоящему только мальчик, убегающий сейчас навстречу жизни и уносящий с собой мертвое имя своего дяди - малыша, которому не дано было прожить больше девяти лет. Одной из своих дочерей, самой живой и умеющей будить жизнь во всех вокруг, Иолай в свое время отдал свой старый дом, который навещал еще реже, чем Геракл - руины его былого счастья, но который все же не мог ни продать, ни сжечь, ни сдать из-за трех могил, ютившихся в углу заросшего ромашками двора. Женщина вместе с мужем восстановила дом, подарив ему второй шанс, принялась усердно ухаживать за могилами первой семьи своего отца, а потом назвала первенца именем старшего брата, которого никогда не знала. У младшего Эхиона вместо стеснительности и нежности Ании есть твердость и язвительность бабушки Мессены, но странным образом он все равно похож: тоже внимательный и слушающий людей, а потому гораздо больше заинтересованный в книгах, чем в подвигах. Его мать назвала бы своего второго сына именем другого своего брата, но у нее родилась девочка. Однако Геракл и без того видит маленького Нестора во всех внуках, что висят на дедушке каждый вечер, требуя рассказать еще раз про Гидру или Ехидну. - Я рад, что ты пришел, - говорит Иолай, и Геракл улыбается, совсем не ожидая следующих слов. - Как ты узнал? Сын Зевса недоумевающе моргает. - Узнал чт… Подо… О… Друг просто смотрит прямо ему в глаза, пока он наконец не осознает, что не единственный здесь знает, почему пришел сюда сегодня. Ему очень хочется все равно притвориться и говорить еще как можно дольше о чем угодно другом, но Иолай не позволяет ему убежать. - Дай угадаю. Селеста тебе сказала? - Да, - опустив глаза, признает Геракл. - Аид ее послал предупредить меня. Друг хмыкает. - Порой я все еще забываю о том, сколько у тебя родственников. Пожалуй, мне должно быть даже лестно, что кучка богов собирается, чтобы предупредить о моей смерти заранее. Геракл не уточняет, что Аид принял меры предосторожности, решив, что, может быть - только может быть, - если его полубожественный племянник узнает о смерти своего лучшего друга сильно заранее, то потом все-таки не явится на порог Подземного мира, требуя его обратно, в процессе разрушая половину мироздания. Ну или хотя бы сдастся после только пары попыток. - Я знаю, что уже недолго осталось, - отвечает Иолай на его угрюмое молчание. - Я чувствую это. Геракл продолжает упорно молчать, и он морщится, ворча: - Знаешь, думаю, я наконец решил, что самое раздражающее в том, что ты не смертный - ты не знаешь, как болят в старости кости! Мне казалось, физическая активность и тренировки должны были избавить меня от этого. - Поблагодари их за то, что ты единственный столетний человек в Фивах, который в состоянии самостоятельно принести с колодца полные ведра воды, - все же не может промолчать Геракл. - Ох, мило с твоей стороны назвать меня старой развалиной. - Да ты никогда не был старым! На самом деле, нет. Даже сейчас. И тут он понимает. Его другу сто лет. Уже почти полвека он не участвует в приключениях, в которых нужно сражаться с монстрами или злодеями, потому что человеческое тело вместе со всеми древними, забытыми слишком рано травмами имело свойство напоминать о себе, болеть и стареть. И умирать. Женившись, он второй раз в жизни оставил дорогу приключений, но сделал это лучше, чем в прошлый раз. Тогда, будучи молодым и еще умеющим помнить обиды, едва вернув с помощью дружбы самого себя из темноты и грязи улиц, он бросил абсолютно все, чтобы любить свою семью и не быть для них тем, кем был для него и его матери его отец. И в итоге застрял в сводящей с ума деревенской жизни с ее фермерством и лишь чуть менее наводящей тоску кузницей, и двумя детьми, которых подвиги бы не прокормили. Во второй раз, чуть больше понимая и в жизни, и в себе, он поселился с семьей в городе и едва ли хоть день с тех пор сидел на месте. В большом городе всегда хватало кому и с чем помочь и даже от чего-нибудь спасти. А потом приходил Геракл, иногда с ним и Ясон, и они отправлялись в какие-нибудь Афины на какой-нибудь фестиваль. Целое поколение фиванских, а потом и беотийских молодцов вышло с тренировочного поля под Фивами первоклассными воинами, которые, может, и не все верили, что их учитель сражался бок о бок с самим Гераклом, но зато уносили с собой к нему бесконечное уважение, как в свое время небезызвестные кадеты из академии Хирона почитали знаменитого кентавра. Потом, когда и это отнял возраст, совет старейшин Фив - Кадмея - пригласили его в акрополь. Ясон шутил, что парочка приключений в высших кругах Аттики явно готовили их друга именно к этому. Спустя много лет Иолай наконец заявил, что в этой Кадмее слишком много эгоистичных баранов, которые слишком действуют ему на нервы, и ушел - но и тогда не угомонился, воспитывая внуков и половину детей города, что приходили каждое утро слушать его рассказы, вдобавок еще и не пропуская ни один праздник в городе. Все эти годы он никогда не позволял называть себя старым. А сейчас смотрит прямо на своего полубожественного друга и сам заговаривает о своей близкой смерти. Геракл понимает, что выхода у него на этот раз нет. Больше никаких отговорок и отшучиваний. Им придется об этом поговорить. А потом его лучший друг - единственное, что у него осталось от его жизни - умрет, и ему останется только ходить по свету и рассказывать всем, кто не пожелает верить, что да, у Геракла был друг и партнер, и что на самом деле Гидру они победили вдвоем, и что этого друга звали Иолай. И просить их не забывать, чтобы хотя бы наследие его друга и память о нем составляли ему теперь компанию. - Ты…готов? - спрашивает он, потому что решает, что о чувствах друга говорить сейчас проще, чем о своих. Тем более, что тот глубоко вдыхает теплый утренний воздух, щурится на солнце и чему-то чуть заметно улыбается. - Ну…это ведь просто еще одно приключение, верно? Он сейчас совсем не похож на себя в те прежние разы, когда Геракл терял его, каждый раз отказываясь признать, что навсегда. И не был в этом единственным, потому что хоть Иолай никогда не колебался, рискуя и жертвуя жизнью за что-то важное, он тем не менее никогда по-настоящему не был готов умереть. Даже после победы над Дахаком. Ему всегда было мало, всегда хотелось еще. И что бы ни происходило, даже после смерти Ании и мальчишек Геракл не видел, чтобы друг хоть какой-то частью себя был готов отказаться от жизни. Он всегда был ею полон настолько, что сын Зевса тем более ценил все его риски и жертвы. Теперь он этого не видит. Старик перед ним спокоен, хоть и глаза его совсем-совсем не старые. А Геракл думает, что это тот случай, когда он очень хочет, чтобы его попросили о помощи и спасении. Замечая его выражение лица (он сегодня необычно проницателен), Иолай спрашивает небрежно: - Сколько раз я умирал? - он, кажется, искренне задумывается. - Знаешь, а я не могу вспомнить… Я помню только Дахака. А, нет, был еще тот раз, когда я отца встретил… - Огненный палач, - подсказывает Геракл, у которого совершенно ничего из памяти не стерлось. Может, на самом деле проблема не в бессмертии, а в вечной памяти? Он никогда Олимпийцев об этом не спрашивал, а стоило… - Огненный палач, да, точно! - Еще был тот раз с Демоницей… - С Демоницей? - друг удивленно вскидывает брови. - Она меня убила? - Ага. Ну, ты сказал тогда, что был на Той стороне и видел там мою семью. - О. - Иолай все еще не вспоминает, но пожимает плечами. - Что ж, если я сказал, что был мертв, значит, наверное, был. - И еще был тот раз с амазонками, перед твоей первой свадьбой. Это друг помнит и, улыбаясь, ворчит: - Ааа, тот раз. Эта безумная история, которую ты продолжаешь выдумывать уже больше полувека. Геракл уже много раз слышал это, но все равно закатывает глаза, смеясь: - Говорю тебе, я не выдумываю ее! - Да не могла меня убить какая-то девчонка, если это не были Зена, Габи или Атланта! - Если тебе от этого станет легче, их там были дюжины. - Дюжины. Дюжины красивых женщин, и ты говоришь мне, что они убили меня вместо того, чтобы, ну, ты понимаешь, с удовольствием провести со мной время? - О, я думаю, убивать тебя очень даже доставило им удовольствие. - Я же говорил, ты выдумываешь это все! Геракл смеется вместе со стариком, думая, что вообще-то ему хочется плакать, а вместо этого он смеется, потому что таков дар человека рядом с ним. Ясон однажды сказал ему, что у него все же есть что-то от богов - способность жить эмоцией и неспособность ее отпускать. Это заставляло его пугаться, что когда-нибудь он превратится в Ареса или Зевса, если проживет достаточно долго, все так же помня каждую потерянную улыбку и не умея отпустить их туда, куда они уходят. Он поэтому тогда, после смерти матери, сбежал с Олимпа, едва почувствовав, как в нем зарождается что-то, отдаленно напоминающее взгляд Геры. Он как можно быстрее избавился от божественности, рассказывая отцу, мачехе и самому себе про благородные мотивы, но на самом деле сбежал без оглядки к людям, к лучшему другу, быть человеком, чувствовать, меняться и любить и ненавидеть так, чтобы это не разрушало вселенную. И может, именно поэтому он еще тогда, в далеком детстве, задолго до академии Хирона и того, как поступки Скоуруса и Эритеи толкнули его друга стать тем, кто не нравился ни его второй, настоящей семье в лице Алкмены и Геракла, ни ему самому, так к нему привязался. Настолько, что никогда и ни по какой причине не мог отпустить. Все потому, что Иолай всегда был полон эмоций и жизни так, как Гераклу никогда не было ведомо. Порой эти эмоции захватывали его и приводили куда не нужно, и Геракл был рядом, чтобы быть его якорем. А в остальное время он жил больше, отпускал и прощал легче и просто радовался жизни так, как сын Зевса никогда не умел. Этот ходячий хаос умел заставлять даже тяжелые темные времена казаться проще. И Геракл не представляет, как ему жить дальше без этого. - Черт, ну почему жизнь все еще такая интересная? - с досадой и все же ноткой боли вздыхает старик, глядя, как пес гонит кошку по улице, а испуганные лаем лавочницы роняют товары. - Я думал, в этом должно быть блаженство старости - тебе должно наскучить жить, чтобы стало проще умирать. А я бы столько дал, чтобы еще жить и жить… Геракл совсем не надеется, когда напоминает: - Это ведь возможно, ты же знаешь? Я могу принести тебе то, что дарит бессмертие, или подарить тебе его с Олимпа, или… - Нет, не это, - строго и резче, чем было необходимо, отрезает Иолай. - Это я бы не отдал снова. - Не отдал что?.. - не понимает полубог. - Мою душу. - Но я не это имел в ви… - Именно это. - Он больше не улыбается, даже глазами, и Геракл внезапно понимает наконец, о чем он думает. - Я уже был богом, и мы оба знаем, что из этого вышло. Я не настолько глуп, чтобы позволить этому случиться снова. Геракл растерянно смеется, не веря, что его легко идущий по жизни друг пронес свой стыд за страшную, но минутную слабость через полвека, полных подвигов и добродетели. - Но это не случится снова! - Ты уверен? - Иолай совсем не шутит, мрачно глядя ему прямо в глаза, и в эту единственную минуту правда выглядит стариком, вновь кутаясь в шаль, пряча от теплого утра столетние кости. - Потому что я не знаю, возможно ли это вообще - остаться добрым и правильным, если живешь так долго. - Ну, мы можем выяснить это, если ты присоединишься ко мне на этой дороге… - Нет, Герк. Нет. Мы уже были на этой дороге. Я не вернусь. Не так. Наверное, это просто не для меня. И так будет безопасней, для всех. Геракл молчит, думая о скандинавских богах, у некоторых из которых получилось сберечь свое благородство от страшной силы бессмертия. Он не станет говорить об этом, потому что он всегда уважал и будет уважать право людей на выбор своей судьбы. Даже если они выбирали оставить его. Потому что он сын своей матери и не станет, как Олимпийцы, никого принуждать. - Я готов, - отвечая на давно заданный вопрос, говорит Иолай и поворачивается, чтобы внимательно посмотреть на него. - А…ты? Потому что… В этот раз это правда, по-настоящему будет навсегда, ты понимаешь? Я сюда больше не вернусь. - Видя знакомую тьму в глазах полубога, он добавляет: - Я буду теперь раздражать всех в другом месте и ждать, что ты закончишь здесь то, что мы начали, слышишь? Никаких больше суицидальных поездок, лишь чудом заканчивающихся в Эйре, а не на дне моря, ты понял? - Я, может быть, и выгляжу сейчас получше некоторых, но мне все еще девяносто восемь лет, - ворчит Геракл. - Можно немножко уважения к моим летам и приобретенному опыту? - Я откуда знаю, как у вас, полубожественных отпрысков, там все происходит, - старикан не стесняется постучать друга по голове. - Хэй, я просто хочу обрести немножко покоя. А что? Дочерей я всех замуж выдал, внуков почти всех пристроил, друзей почти всех уже похоронил. Осталось только с тобой разобраться. Слушай, - он толкает друга в бок и улыбается лукаво. - Учитывая, что теперь меня тут не будет, чтобы тебе компанию составлять, ты можешь снова жениться и завести детей, а? Ладно тебе, ни Гера, ни Арес, очевидно, уже тебе в этом не помешают, не волнуйся. И если ты думаешь, что в летах, как ты выражаешься, так, как раньше, больше не получится, то взгляни на нас с Мессеной! Сложнее, чем за ней, мне ни за какой женщиной ухаживать не приходилось, я себя даже заново юнцом почувствовал… - Только потому, что Мессена в тебя влюбилась по уши с первой встречи, - ухмыляется Геракл, вспоминая дни того летнего фестиваля, на который явилось чудовище, которое двум друзьям пришлось победить с неожиданно большей помпой, чем обычно, знакомство с впечатленной этим девушкой и все, что за этим последовало. - Она просто хотела заставить тебя относиться к ней не как к очередной придорожной влюбленности. - И ей удалось! Когда я уже не думал, что кому-нибудь удастся. Так что мой аргумент остается в силе. - Тебе не надоело пытаться меня женить? - Я занимаюсь этим уже полвека и буду заниматься даже на смертном одре. И я имею в виду буквально, будь уверен. Геракл отворачивается, бегая взглядом по домам, шныряющим там и тут детям и женщинам, пытающимся их угомонить. Проклятая идеальная память возвращает ему прошлое, как будто оно было вчера, как было уже не однажды. Но в этот раз что-то иначе. В этот раз старик, которому слишком много по людским меркам лет, вздыхает у него за спиной и говорит тихо и серьезно: - Это возможно, понимаешь? Даже для тебя. Геракл оборачивается и видит в глазах друга несказанное “Я не хочу, чтобы ты был один”. Ему тоже вдруг на миг становится холодно. Ведь он потеряет скоро много больше, чем лучшего друга. Ему нужен кто-то рядом, чтобы не превратиться в того, кем он был после гибели своей семьи или однажды в Шумере. Чтобы не превратиться в Геру. Ему нужен кто-то здесь, на земле, чтобы не забывать, что сердце у него человечье. Он смотрит себе под ноги минуту, а потом кивает. - Ты прав, - соглашается он и снова смотрит на друга, чье лицо светлеет от облегчения. - Ты прав, я…я попробую. Обещаю. Не волнуйся за меня. Иолай улыбается так, словно в мире все внезапно стало хорошо. В его мире - возможно. - И может быть, - говорит он со странной уверенностью в голосе, - когда придет уже твое время, я смогу забрать тебя к себе. И, ну, знаешь, остальным. - Мое время?.. - Я имею в виду, мы выяснили, что боги могут умереть, почему бы тогда полубог не мог? - он смотрит вопросительно на друга, и тот молчит, отчаянно желая тоже быть в этом уверенным. Он молчит и слушает, словно сказку. Может, умирающим все же открывается будущее? - Но тебе ведь спешить некуда, правда? Оставайся столько, сколько нужно, мы подождем. Геракл не может ответить, а Иолаю это не нужно. Он знает, как боится друг времени. Они оба его боятся, а потому сейчас все то, что может сделать тот, кого смерть спасет, это предложить поддержку и бесконечную преданность, даже за пределами земного. Собственно, ничего такого, чего бы он не делал всю свою долгую жизнь. - Никогда не будет слишком поздно, знаешь? - говорит он твердо и уверенно, и полубог сглатывает, ощущая слишком близко бездну, готовую его поглотить. Друг хлопает его по плечу, а Геракл хватает и сжимает его руку, словно простое рукопожатие может дать ему силы оставаться человеком столько, сколько он будет нужен миру, прежде чем человечество отпустит его и позволит найти покой. Но хотя бы на секунду у него получается поверить, что даже спустя тысячи лет в глубинах этого покоя его будут ждать родные лица, которые все еще будут помнить и любить его. И эту секунду он не забудет никогда. - А мы не так хотели уйти, помнишь? - только и выдавливает он, с удивлением замечая комок в горле. Старик внезапно неуместно хихикает, а затем раскатисто хохочет, и под эти звуки Гераклу легко собрать себя заново. - О да, - с ностальгией и смехом тянет Иолай. - Мы хотели уйти как герои, сражаясь со злом, а в итоге ни один монстр нас не одолел. Про то, что победа скучнее битвы, мы как-то не думали… Спина к спине, помнишь? Боги Олимпа, я до сих пор помню, а ведь мы были совсем мелкими… Оба друга замирают, застигнутые воспоминаниями о том, кем они были тогда, целую жизнь назад. Двое мальчишек, оба абсолютно безразличные своим отцам и большей части своих семей - и смертной, и бессмертной, оба отличающиеся от большинства - один слишком сильный, другой слишком малорослый, и оба более чем готовые доказать своим семьям и всему миру, если понадобится, что они могут стать героями. И вот они ими стали. Два прославленных героя, благодаря которым мир тысячу раз оставался в целости. Два человека, тысячи раз отдававшие всех себя за благополучие и счастье других и все-таки теперь, сто лет спустя, сидящие все еще вдвоем на крыльце посреди спасенного ими человечества. - Это была замечательная жизнь, Герк, - негромко говорит Иолай. Геракл смотрит на него, и он улыбается. - Самая лучшая, на самом деле. Спасибо, что подарил мне ее, еще тогда, в академии. Без тебя все было бы иначе. - Без тебя - тоже, - искренне отвечает Геракл. - Спасибо, что остался со мной до конца. Они бы просидели так до скончания веков, молча радуясь всему, что вместе пережили, но в дверях появляется старушка. Ее пышные волосы давно поседели, ее ехидные глаза давно потеряли остроту, но голос все еще красивый, а характер все еще твердый. И Геракл знает, что друг втайне эгоистично рад, что на этот раз ему не придется хоронить жену, потому что он уйдет первым. Семья Мессены в свое время много протестовала из-за того, что она выбрала себе жениха на пару десятков лет старше, но ее было никак не сбить с намеченного ею курса, и сейчас Геракл тоже был этому рад. - Вот ни у кого больше нет такой проблемы, - заметила Мессена, с иронией глядя на мужчин сверху вниз. - Все нормальные жены переживают, как бы их мужья не начали залезать под чужие юбки. А я вот застаю своего мужа тайком признающимся в чувствах лучшему другу, и мне предлагается считать, что в нашем браке все в порядке? Старикан широко ухмыляется, оглядываясь на жену. - Ну, такого ты меня и любишь, верно? - Кто тебе такую чушь сказал? - фыркает Мессена, но улыбается и кивает в сторону двери. - Пошлите, девочки умудрились не спалить полдома своей готовкой, и я считаю, это надо отпраздновать, даже если мы с похмелья проспим солнцестояние. В конце концов, именно боги с их солнцестоянием наградили меня дочерьми, которые унаследовали от отца кулинарные навыки, так что я скажу им спасибо завтра, если жива останусь! Мужчины хохочут, поднимаясь, но не успевают проследовать в дом, как на улице раздается топот, треск бьющихся опрокинутых с лавок товаров, лай взбудораженных собак, и к крыльцу подбегает запыхавшийся человек в белой накидке, по которой все узнают служителя Кадмеи. - Иолай! - восклицает он, едва отдышавшись. - Быстрее, ты должен пойти в акрополь! - Зачем? - удивляется старик. - Там совсем сошли с ума! - сообщает человек. - Ты представляешь, вчера прибыл посол из Микен, и, в общем, они предлагают разрешить караванам работорговцев проходить через Беотию! - Что?.. - вырывается у Геракла. - В Беотии уже давным-давно нет рабства! - Они и не разрешают его…пока, хотя до этого недалеко. Они сделают законным работорговцам проходить со своим товаром через Беотию и думают даже про то, чтобы разрешить продавать здесь, если только покупатель здесь тоже проездом… - Это возмутительно! - вспыхивает полубог. - Отвратительно! - И Кадмея это одобряет? - уточняет Иолай. - Они серьезно хотят это допустить? - Почти все! - в отчаянии всплескивает руками посланец. - Семь старейшин готовы проголосовать “за”... - Я так понимаю, те, кто не прочь получить выгодные денежные сделки с Микенами? Кто, Морсий, Галиус?.. - Дентор, Мальхиус, - кивает посланец. - И их сторонники… - Ну конечно, - закатывает глаза старик и скрипит зубами. - Им лишь бы денег побольше в карман загрести. - А что насчет тех шести, что против? - спрашивает, хмурясь, Мессена. - Они не могут никого перетянуть на свою сторону? - Пробовали, но тем заплатили люди из Микен, что прибыли с послом… - Почему ты не выгнал их из акрополя? - бросает другу Геракл. Тот разводит руками. - Потому что, к сожалению, политиков, как бандитов, пинком под зад не уберешь с дороги. Хотя, поверь, кулаки чесались. - Зачем тогда ты пришел? - спрашивает Мессена посланца, хмуро скрещивая на груди руки. - Мой муж уже давно не заседает в Кадмее. - Да, но он ушел оттуда незаконно! - поясняет человек. - Пост в Кадмее пожизненный для самых уважаемых старейшин города, оттуда не уходят, я прочитал устав от корки до корки, там четко это сказано. - Хочешь сказать, у меня все еще есть там власть? - с сомнением уточняет Иолай. Посланец возбужденно кивает. - Именно! Ты наша единственная надежда, если мы срочно что-нибудь не придумаем, шесть старейшин поддадутся давлению остальных, а там уж недалеко до того, чтобы Микены купили всю Кадмею и вовсе разрешили рабство по всей Беотии… - Хорошо, - соглашается старик, что-то обдумывает с минуту, а затем кивает, стаскивая с плеч шаль и решительно хватаясь за прислоненный к перилам посох. - Я иду. У меня есть идея, как остановить это безумие. И мне понадобится твоя помощь, Герк. - Он смотрит на полубога и вдруг ухмыляется. - Спина к спине, так ведь? Геракл улыбается, кивает, кладя ему руку на плечо. - Веди, мой друг. Все еще ухмыляясь, старик поворачивается к жене, но та даже не дает ему заговорить. - Без победы не возвращайся, - говорит она, и в глазах ее мужа загораются искры от того, что то же самое она говорила ему раньше, когда он еще мог уходить от нее для того, чтобы сразиться с бандитами или монстрами. И сейчас она тоже отпускает его на битву со злом, как бы ни болели старые кости и как бы близка ни была смерть. К своей непоколебимой гордости Мессена лишь игриво добавляет: - В моем доме еду подают только героям…и их бесталанным дочерям. Талус успел завести в Фивах достаточно знакомых, чтобы ему сказали про то, что в город прибыл посол Микен, и что Кадмея заключает с ним какую-то большую сделку, на объявление которой позвали горожан. Но когда Талус добирается до площади, гордый тем, что присутствует на важном для всей Беотии событии, то приходит в ужас, узнав, что речь идет о разрешении прохода для работорговцев. Горожане шумят, но их удерживает стража, семь стариков в белых мантиях жмутся к одетым в блестящие доспехи пришельцам из Микен во главе с их послом, что выглядит довольным собой. Еще шестеро кадмейцев нервно мнутся поодаль, глядя на толпу и переговариваясь между собой. А за ними высится величественный акрополь. Посреди площади статуя: Афродита, прекрасная богиня любви и красоты, простирает руки к людям, а рядом воздевает свои к небу богиня справедливости Фемида. Символ того, чем должен быть город Фивы и Беотия за ним. И горожане призывают богов вразумить правителей их края, и Талус с жаром присоединяется к общим молитвам и протестам. Не обращая на них никакого внимания, посол Микен начинает объявлять о новом законе Фив, как вдруг один голос перекрывает и его, и шум толпы: - Не так быстро, мой юный друг. Вообще-то не все еще проголосовали. Толпа горожан в изумлении расступается, но еще больше удивляются посол с его сторонниками, увидев, как к ним приближается, опираясь на посох тот самый старикан, что уверяет всех, будто он друг Геракла. Он идет медленно, он ниже большинства людей вокруг, и все же все замолкают и слушают, когда он заговаривает, а шестеро нервных старичков радостно перебегают к нему, словно наконец найдя опору. - Кто это? - спрашивает с раздражением посол. - Что ты здесь делаешь, Иолай? - спрашивает пришедшего один из примкнувших к послу кадмейцев. На его сморщенном лице гордость и вызов. Старикан с посохом усмехается. - Пришел посмотреть, как тут вы без меня справляетесь. Оказывается, стоит вас на пять минут оставить, как вы уже грозитесь устроить в стране бардак. Талус невольно смеется и слышит, как смеются другие горожане. Люди толпятся, вставая за стариком, словно армия за полководцем, чтобы там, у акрополя, видели, что этот человек озвучивает их мнение, которое у них, у жителей этой страны, забыли спросить. Заметив это движение в толпе, посол вступает в спор. - Что ты имеешь против того, чтобы Беотия разбогатела? - фыркает он. - На таможенных взносах за торговлю и переброску рабов можно сделать много денег, которые пойдут на нужды здешних людей. Почему же мудрые правители Фив не должны согласиться на этот закон? - Ну, - Иолай с задумчивым видом чешет голову. - Во-первых, потому что это плохо. - “Плохо”? - насмешливо переспрашивают кадмейцы, окружающие посла. Старик, окруженный народом, пожимает плечами. - Ага. Мы же, вроде как, должны совершать хорошие поступки, помните? А торговать людьми - это плохо. По-моему, я все понятно объясняю, правда ведь, ребята? Он с озабоченным видом оборачивается к людям, и те горячо кивают в поддержку, заставляя старейшин на другом конце площади нервничать. - Хватит ломать комедию! - злится один из них. - Тебя это в любом случае не касается. Ты покинул нас, так что уж извини, нам придется решать реальные проблемы без тебя, и решаются они, поверь, не подвигами и “добрыми поступками”. - И почему никто никогда не хочет поступать хорошо, просто потому что так правильно? - вздыхает старикан, опираясь на посох и обращаясь к небу. - Вообще-то мне тут напомнили один пункт из устава Кадмеи. Там сказано, что пост здесь оставляют только со смертью. Ну, а так как я все еще, на ваше несчастье, жив, то я пришел вам помочь с бременем правления, потому что ума у вас с моего ухода не прибавилось, как я вижу… Толпа вновь смеется, а посол и его старики злятся еще больше. - Это невозможно! Это против правил! - Нет, он прав, - осмелев, подает голос один из шестерых кадмейцев, примкнувших к народу и его вождю. - Это пункт восьмой параграфа девятого. Те, кого призвали в Кадмею ее служители и одобрил народ Фив, заседают там до смерти. Кадмейцы на той стороне бесятся, а Иолай улыбается им извиняющейся улыбкой мальчишки, который, очевидно, ни в чем не раскаивается. - Прекрасно, - фыркает посол. - Тогда призыв твоего преемника становится незаконным, и голосов остается семь против шести! - А-а, - вновь возникает старичок в белой мантии с другого конца. - Это все еще пункт восьмой параграфа девять: тот, кого призвали в Кадмею… - Да понял я! - взрывается посол, а толпа смеется над ним. Иолай оглядывается на своих сторонников. - Что ж. Как старший из служителей Кадмеи, я объявляю голосование. Кто против нового закона? - шестеро стариков рядом поднимают руки, и, повторяя за ними жест, он вновь лукаво улыбается. - Семеро против семи, друзья. - И что теперь? - фыркает его противник-кадмеец. - Ты завел нас в тупик. - Позволь я нас из него и выведу, - кивает Иолай вежливо. - Согласно уставу Кадмеи, в случае равного количества голосов с обеих сторон… Неофей, друг мой, напомни, какой это параграф? - Пятый, пункт четырнадцатый Дельта, - услужливо подсказывает все тот же старичок. - Именно. Так вот, согласно этому пункту, в таком случае решение принимается в результате поединка. Толпа шумит. Возмущенные голоса сторонников посла тонут в этом шуме на минуту. - Это смешно! - кричит противник в белой мантии. - Этот пункт не использовался с тех пор, как старейшин в Кадмее стало нечетное количество… - С тех пор в уставе появилось указание на точное количество служителей? - вскидывает брови Иолай. - Неофей, друг мой?.. - Нет, - качает головой Неофей. - Согласно пункту один параграфа первого, в Кадмею может быть призвано столько старейшин, сколько уважаемо народом Фив. - Отлично, старик, я готов, - хмыкает посол. - Если за то, чтобы принести Беотии благополучие, мне можно будет еще и публично поколотить какого-нибудь твоего подпевалу, то я не могу дождаться поединка! Покосившись на посла, главарь его шайки стариков мотает головой: - Это же варварство! Это против любой логики… - С которой ты не знаком, - заканчивает за него Иолай. - Знаешь, Морсий, согласен, обычно я против такого решения конфликтов. Но вот этот, - он кивает на посла, - меня раздражает. - О, а ты меня! - фыркает посол, сбрасывая мантию на руки помощника и доставая меч. - Давай, быстрее начнем, быстрее закончим. Где мой противник? - Герк? - зовет Иолай, даже не оборачиваясь. - Поздоровайся с многоуважаемым послом Микен. - Привет, - миролюбиво здоровается Геракл, появляясь из толпы и вставая рядом. Горожане снова ахают. Опирающийся на посох смертный кажется еще меньше рядом с полубогом сейчас, чем когда они сидели на крыльце, но на лице сына Зевса решимость, а его друг - да, сейчас все верят, что он его друг - победно ухмыляется. - Не волнуйтесь, - насмешливо утешает он испугавшегося посла. - Перед этим верзилой и не такие храбрецы, как вы, робели. Толпа хохочет, ликует, аплодирует. Талус наглядеться не может на обоих героев, зная, что расскажет все об этом своему сыну. Задетый насмешкой посол все же решается, вскидывает меч и с криком несется на Геракла. Полубог без труда ловит меч и, пока противник пытается его вырвать, поворачивается к другу, хмурясь. - “Верзилой”? - Хэй, я пытался создать тебе устрашающий образ, - пожимает плечами старикан. - Фантазии за сто лет у тебя не прибавилось. - Эй! Геракл отбрасывает от себя посла и приставляет к его груди меч. Горожане радостно шумят от того, что значит эта победа. Посол вскакивает, красный, как рак, от ярости. - Я этого так не оставлю, слышишь, старик? - шипит он. - Я вернусь! Все равно ты скоро уже сдохнешь, и в Кадмею придут люди умнее тебя, и тогда… - Молодой человек! - повышает голос Иолай и старается выпрямиться. И внезапно происходит что-то невероятное, Талус даже не верит собственным глазам. Сначала статуя Афродиты начинает искриться, потом откуда-то дует ветерок, пахнущий весной, из той же неведомой дали доносится нереально чистый юный девичий смех, а потом странное сияние вдруг преображает старика с посохом. На какие-то минуты на его месте все видят другого человека - молодого, без седины в длинных светлых кудрях, с глазами цвета моря и широко и гордо расправленными плечами. У этого человека вместо посоха меч на бедре, вместо старых костей закаленное боями тело, и вместо печальной усталости решительность и сила. Кто-то в толпе ахает, вспоминая, что именно таким его и помнит из далекого прошлого, другие в восторге замирают, понимая, что где-то рядом сейчас вечно молодая богиня любви и красоты, а Геракл сначала улыбается, хотя там, куда он смотрит, никого нет, а потом тоже переводит взгляд на друга, и в его глазах не только восторг, далеко не только. - Молодой человек, - громко говорит Иолай, единственный не замечая ничего необычного. - Я думаю, вашу энергию стоит потратить на что-нибудь другое, на что-нибудь действительно полезное, понимаете? И советую пересмотреть ваши приоритеты. Я, может быть, ближе к могиле, чем вы, но поверьте, я за этой чертой уже бывал не раз, и там деньги никому не помогают. И если уж вам не хочется поступать хорошо просто потому, что это правильно, попробуйте делать это хотя бы затем, чтобы не остаться ни с чем, когда умрете. Ни Аид, ни другие властители земель мертвых передумывать не любят. Ну и вообще, - он обаятельно улыбается, и половина женщин в толпе внезапно вспоминают, что такое влюбленность, - если постоянно всех угнетаешь и раздражаешь, потом не удивляйся, что никому не нравишься. В толпе смеются, но замирают, слыша вновь божественный юный смех. Геракл закатывает глаза, вновь глядя непонятно на кого. Иолай наконец замечает свою молодость и в восторге разглядывает свои руки, разминает плечи, трогает лицо почти без морщин, издает радостное, молодецкое гиканье, словно юнец в пылу первой битвы. Встречается глазами с другом и со смехом пожимает плечами - и одни боги знают, о чем их взгляды говорят друг другу. А может быть, даже богам эту связь не понять. Минуты проходят, нереальный смех больше не слышится, божественная иллюзия исчезает, и старик вновь склоняется над посохом. И пока все не могут отойти от того, что только что видели, он вновь заговаривает. - А насчет твоего возвращения с твоими злодейскими планами после моей смерти… Ты подал мне хорошую идею. В Кадмею действительно придут люди умнее меня, ты прав. Потому что я, как старший из служителей… - он умолкает на секунду, задумываясь. - Нет, все-таки у возраста есть кое-какие преимущества… Так вот, как старший из кадмейцев, я призываю заседать в акрополе своего преемника…Геракла! Толпа ахает, противники-кадмейцы тоже, и даже сам Геракл. - Что?.. - Понимаю, но он утверждает, что ему девяносто восемь, - старик хмыкает. - Правда это или бахвальство - важно, что его уважают Фивы… Люди города Фивы, вы же уважаете Геракла? Толпа не сразу верит, что это не шутка, но все равно шумит одобрительно и радостно. Иолай оборачивается к проигравшим. - Я бы предпочел сам ставить вас на место, конечно, но знаете… Надо давать дорогу молодым. - “Молодым”? - грозно переспрашивает Геракл. - Я все еще на два года старше, Герк, - невозмутимо отбривает старикан. - Смирись. - Прекрасно, - ворчит сын Зевса. - Я так понимаю, мои вечные путешествия ничего не изменят? - Не-а. Я тебя призвал, народ одобрил, а значит ты будешь старейшиной Кадмеи до самой смерти, у тебя выбора нет. - Но ты же знаешь мои отношения с политикой… - Знаю, поэтому и выбрал тебя. Ты будешь приходить сюда, когда тут вздумают опять чинить народу беды ради денег или чего бы то ни было еще, и просто давать всем пинка под зад от моего имени. - Ты же сказал, с политиками так нельзя? - Ты Геракл, дружище, тебе можно. Я на тебя в этом рассчитываю. Итак, если мы закончили со всем этим цирком, господин посол - счастливого вам пути обратно в Микены, не забудьте забрать свои деньги у моих продажных коллег; господа кадмейцы - на сегодня вы свободны, можете идти и перемывать мне косточки; Герк - пошли домой, я голодный, и мне обещали мою любимую запеканку! Геракл как будто хочет что-то сказать, но старикан улыбается так по-детски проказливо, что ему остается только рассмеяться и обнять друга за плечи. Талус отчетливо запоминает, как тепло светит солнце, когда они вдвоем уходят, о чем-то со смехом споря. Когда он с сыном возвращается из Фив домой, не проходит и месяца, как через знакомых, которых он там завел, он узнает, что Иолай умер вскоре после праздника солнцестояния. Умер дома, с семьей, и Геракл был рядом, и к его дому пришло чуть ли не полгорода - и бывшие ученики-атлеты, и соседские дети, переполненные его историями о приключениях, и куча людей, вспоминавших и рассказывавших друг другу о том, как умерший их когда-то спас: кого-то от пожара, других - от бандитов, третьих - от наводнения, четвертых - от преступных кредиторов… И рассказов было так много, что все уже удивлялись, как мог обычный человек столько успеть. Вот Геракл - он другое дело, он ведь полубог, сын Зевса… А Геракл отнес тело друга на место погребения и ни с кем не заговаривал, кроме пары слов поддержки, сказанных вдове и ее детям. Но больше всего Талуса поражает, что когда он пересказывает все это своему соседу, тот вдруг вспоминает, что когда-то, когда он жил в другой деревне, и на нее напала армия разбойников, и ее спас Геракл - что вообще-то Геракл тогда был не один. Он просто почему-то запамятовал и все эти годы рассказывал всем эту историю как случай в своей жизни, когда его спас Геракл. А теперь вот вспомнил, что рядом с полубогом был и смертный, деливший с ним все риски и битвы, но не славу. Так что когда в следующий раз сын просит рассказать ему о приключениях сына Зевса, Талус рассказывает ему, что да, у Геракла был друг и партнер, и что на самом деле Гидру они победили вдвоем, и что этого друга звали Иолай.