Доброе утро.

      — Да куда?! В обход, в обход! — Никита разъярённо отпихнул от себя Давида, который невнимательно слушал инструкции и вдруг приплёлся рядом. Было бы время — закатил глаза. Потом, боковым зрением проверяя, в правильную ли сторону побежал напарник, сам поспешил по коридору музея, поднимая ветер своей способностью, чтобы ускориться.       Нельзя было потерять, нельзя.       Нервозность и то странное чувство от бега пронизывали ноги, заставляли бездумно нестись на адреналине, быстро анализировать пролетающие мимо помещения и залы. Шум вокруг головы наполнялся стуком сердца о грудь и ног — о ковровый пол. Всё, что было сейчас в руках, — это фонарь его человеческой души и пожарный топор. Да, тот самый, с красным лезвием и заострённостью на обухе. Всё, что сейчас было в мыслях, — это примерное направление преследуемой цели. Всё, что сейчас…       Никита нейтрально относился ко всем вылазкам только при двух условиях: цель экзорцизма не мобильнее обычного человека (то есть, его самого), а сеанс не занимает кучу времени по безбожно тупой причине. Так было всегда.       До тех пор, пока не появилась одна заноза в … которая одним своим именем пробуждала все узнаваемые и ещё не названные отвратительные чувства: от резкого вздрагивания рук и до рвотных рефлексов глубоко в горле, когда уже чувствуется кислинка собственного сока. Поверьте Никита не драматизирует. Это всё было в реальности — такая у него реакция на триггер.       Теперь ему не нравится эта затычка в каждой бочке.       Каждое существо, каждая цель — если она хоть на миллиметр отличается от того, чем должна быть; если в предусмотренном Духом знаний плане хоть что-то пойдёт не так…       Будьте уверены, это приведёт только к одному.       Музейные залы оказались пропитаны какой-то горькой смесью из ванильного сахара, дешёвого подсластителя и ядрёной концентрации цитрусового ароматизатора, будто где-то в подвале открыли незаконную кондитерскую. Мужчина не только носом чувствовал, куда нужно бежать, но и просто знал. Лёгкое дежавю после видений не улетучилось, даже когда дальнейшее воспоминание об увиденном туманилось и окончательно заканчивалось, конечно же, на конце конца, а не где-то в более осмысленном месте, например, в мозгу. Мужчина прибежал и стал озираться по сторонам, выискивая силуэт.       Ему нужна только эта тварь.       Вот у него всё это время были какие-то проблемы, тревога и паранойя, Давид иногда что-то где-то — но всё это меркло, когда в поле зрения появляется он.       — «Быстро ты прошёл первый этап моей игры,» — пролетел мистический голос, растворяясь под потолком, будто сахарная вата — на языке. И от этого шёпота уже так приторно на корне, что становится ужасно тошнотворно просто смотреть. Ни вздохнуть от ненависти.       — О-о, ну конечно, «игры» свои тут устраиваешь, — начал Никита выражать свои эмоции с самого элегантного шага: сарказма. Высоко поднял голову, расправил плечи и медленно пошёл вперёд, раскачивая свои оружия на руках, которые вдруг сделались слишком длинными. Ощущение незащищённого брюха пускало в кровь адреналин.       Нужно дождаться Давида и не давать кое-кому убежать. Снова.       Мысли роились в голове ведущего экзорциста. Кричали о том, как ненавидят это существо впереди, как Судьба там уже сама чуть не иссохлась от постоянного переплетания жизней этих двоих, как долго там ещё дорогой друг будет плестись до нужного зала — больше этого были только не сформулированные в слова образы и чувства, прыгающие на нервах, как разъярённые кузнечики. Абсурдно? А здесь никак иначе.       В этом мире существует и властвует удача Никиты Берга, которая имела минусовое значение и очень высокую самооценку.       — Не надоело ещё? — спросил с прищуром, боковым зрением прикидывая, куда можно податься в случае нападения. И искал такие места с целью дальнейшего преследования, а не жалких попыток спрятаться от могущественного существа. О-о, не-ет, вы что, у Никиты сегодня хорошее настроение, которое испортило появление этой морды — за такое мстят беспощадно правильными пытками.       Объяснять, в чём изюминка правильных пыток — непозволительно долгая роскошь.       Ждал подходящего момента, чтобы напасть. Это он тут хищник, впереди которого машет хвостом самая назойливая добыча.       Белая улыбающаяся маска не ответила.       Вот, всё вокруг свет опоясывал чем-то… хотя бы чем-то. Свет и свет, отражается от поверхности и попадает в глаз — кушетки, экспонаты в виде ваз, картин и прочей ерунды искусства. А есть в космосе чёрные дыры. Их цвет — жадно и беспощадно пожирающие всеми любимые волны или фотоны массы. Когда заглядываешь — вместе со всеми удачами и неудачами будто уходит твоё внимание, душа, всё затягивается в какой-то иной, непоколебимый карман, где задохнётся от выдоха смерти и хорошее, и плохое. Это такая сила, которая не нарушает баланс, а изначально запрещает ему существовать.       И представьте, что этот цвет стал белым и им покрасили фарфоровую маску, забыв про глаза и улыбку.       Мимик был ужаснейшим существом.       Никита не знал, сколько времени они вот так стояли и пялились друг на друга. Он лишь пытался придумать самый непредсказуемый выпад, который застанет кое-кого врасплох.       На ум приходили только ущербные атаки — их нельзя было разыграть так, чтобы преуспеть. Нужен отвлекающий манёвр.       Да где там, мать вашу, Давид?       — «Как дела на работе? Что-нибудь случилось?» — Мимик рвано, притворяясь тряпичной куклой, делает несколько шагов и опускается на одну из кушеток в центре зала. Если быть точным, слева от прекрасной ковровой дорожки, чей цвет перекочевал из красного в какой-то серо-розовый от постоянных топчущихся людишек.       Никита прямо представлял, как это существо просто шутки ради ставит подножки кому не попадя.       Нет, на самом деле, смущало другое. Какие, нахрен, «дела на работе»?       — «Я спрашиваю, чтобы узнать, вдруг у тебя всё хорошо,» — Мимик заметил коротко промелькнувшее удивление.       Никита попробовал отыграться.       — Не переживай, у меня всё просто замечательно, — это откровенная неправда и самый замаскированный пиздёж. У него неимоверно сильная ломка по отборным пыткам с использованием мистических ритуалов, сосредоточенных на призывах… и там по настроению: на призывах диареи или всех ужасных ощущениях бренного тела, когда становишься проклят с большой буквы миллион раз подряд.       Мужчина был готов наброситься на этого вашего Мимика прямо сейчас — но вот проходили мелкие секундочки, и здравомыслие зачем-то возвращалось обратно в голову, которая унеслась на гневе далеко вперёд. Зачем оно туда явилось, если об этом никто не просил — неизвестно, но теперь хотя бы включился инстинкт самосохранения: экзорцист трезво оценил свои шансы против такого сильного существа и сейчас выбирал по какой стратегии действовать.       Тянуть время, пока не придёт Давид, и попытаться провернуть какой-то отвлекающий манёвр, чтобы что-то.       Или позволить маниакальной улыбке появиться на лице и с безумием глупца наброситься на Мимика с топором.       Вы не поверите, но весь прагматизм шёл в одно место, а душа склонялась ко второму варианту — при этом мужчина прекрасно осознавал проигрышность такой позиции.       Именно поэтому нужен Давид, перед которым таких спектаклей разыгрывать нельзя.       Напарник прямо сейчас, прямо с другой стороны зала, вышедший прямо из вон-вон того коридора, прямо жизненно необходим. Уровень шутки держится не на том, что Никите просто страшно нападать — поэтому до сих пор не умер — а на том, что Давид выступает одним единственным поводом, чтобы не начать творить лютую дичь, на которую способен только ведущий экзорцист первой группы, куратор всех мистических дел, полковник Никита Берг. Чувствуете, да?       Честно, у него уже сдал один нерв и дёрнулась нога. И сдали бы все остальные, если бы Давид наконец-то не появился с той стороны зала в высоком проходе, весь из себя такой аккуратный и осторожный, как будто не из-за него происходят эти проблемы. Никита хотел злобно оскалиться и заорать «Хули ты там топчешься», но только каменное лицо и приоткрытые чуть больше, чем обычно, глаза выдавали один лишь намёк на яркость эмоций.       — «Никита,» — Мимик встал, теперь уже двигаясь, как обычный человек, обычное существо. Огромное количество опасности сконцентрировалось в этом мистическом теле, и мужчина остро почувствовал, как от этого нервного страха встают дыбом волосы и начинает разваливаться сердце, прямо находу, будто за рулём был не адреналин, а кто-то более долбанутый. Ощущение смерти. — «Ты скучал по мне?»       Никита моргнул только один раз.       Это точно заняло меньше четверти секунды.       Но он совершенно не заметил, когда этот театрально приторный ужас превратился в неё.       Он повторил её голос, внешность — это ещё ладно. У Никиты что-то взорвалось глубоко-глубоко внутри. Так глубоко, что взрыв уже виден, но ударная волна ещё не настигла. Ещё несколько секундочек и тишину разобьёт такой хлопок, что в прах превратятся не только барабанные перепонки, но и все остальные тела. Её. Её мягкие жесты, такие ленивые и одновременно аккуратные, пахнущие грациозностью мокрой одежды той дождливой и до ужаса трагичной ночью, когда они познакомились. Её уставшая мимика не бледном, но и не нормальном лице, с её улыбкой, при которой верхняя губа чуть поворачивалась вверх.       О-о, это наиточнейшая копия — Никита даже на мгновение правда поверил.       Но только потому, что хотел поверить.       Когда ударная волна от взрыва в душе всё-таки настигнула, разум как будто бы очистился и одновременно с тем затуманился: ярость к этому существу, этому подонку, цель которого просто поиздеваться, просто довести до самого высокого и тонкого ледяного пика негативных эмоций — во власти Мимика просто подуть, и мужчина свалится в самый низ.       Никита мысленно извинился перед образом Кассандры за такое ужасное отношение, схватился за топорище двумя руками и, идя с Мимиком в размен атак, безумно замахнулся своим оружием, ставшем как будто продолжением конечностей.       Давид сдавленно охнул: что-то между «э» и «ы».       — Никита! — смог только позвать, выразить всю причину ужаса просто невозможно в такой короткий момент.       Да и когда последний слог надломился где-то под потолком — тогда всё померкло.       Всё.       Серьёзно, всё.       Окончательную точку поставить было сложно, но и одновременно она уже поставлена.       Никитино сознание ускорилось. Перед глазами были лишь размытые очертания, но мужчина их прекрасно видел.       Образ сошёл с Мимика, оголив его белую маску и мельчайший блеск в глазах. Острая часть обуха неостановимо двигалась в открытую дверцу фонаря. В ней синеватым свечением, в такт сердцу дрогнула душа.       Экзорцист слышал эту многозначительную тишину, которая предвкушала последний человеческий выдох и явление самой Смерти, пускающей точно такой же дым от сигареты.       Никита чётко и ясно успел осознать только: всё.       Всё.       Конец.       Он смирился — сопротивляться уже бесполезно, ничего не сумеет сделать. И одновременно отрицал — ну как же, есть же Давид, он спасёт, поможет, обязан. Обязан, Давид. Ты слышишь?       Пожалуйста.       Ну…       Давид не слышал.       Да и он бы ничего не сделал — Никита успел смириться второй раз.       Топор уже начал пронизывать душу, заострённость на обухе вот-вот вопьётся ледорубами в холодный океан, застывший в мёрзлом страхе — это так бросило в холод, спина мгновенно вспотела и как будто резко охладилась.       Никита смотрел на это, перед глазами мелькал его личный воображаемый остров, где стоял неработающий маяк, где он сам стоял и смотрел на бесконечные мистические течения, скрытые под обычной водой. Никита смотрел на это, картинка увеличивалась и показывала цунами острых лезвий, которые вот-вот пронзят его крохотный мирок. Никита смотрел на это, голову наполняло понимание: вот сейчас, вот прямо сейчас…       Это было похоже на бесконечную агонию болевых ощущений, проникающих в тело всего на мгновение — прямо из той раны на самой душе, на её нежном свете, которое где-то принёс Давид, весь истерзанный коротким приключением. Мужчина помнил это. Мужчина видел это.       Ладно, тело уже не существует. Оно должно было потерять опору, когда его человеческая душа исчезла. Так… таким образом… Просто смешно.       Никита Берг убил сам себя.       Открыл глаза и не увидел ничего. Открыл ли он глаза вообще? Или и открывать нечего?       Метафорическое тело подняло руки — но темнота, только темнота.       Тот фонтан — с четырьмя красивыми углами из самого чёрного и крепкого камня, что есть в этом мире. Их соединяли красивые светащиеся штуки, как будто и не лампы за какой-то пластиковой фигнёй, а это сам свет так протянулся, чуть мерцая, пуская круги прямо в лицо. Четыре пустых фонаря — четыре упаковки красной пыли. Почему-то из центра того фонтана шёл дым. Почему Никита это вспомнил? Что это вообще было за место? Помнил только, что кто-то стоял напротив, через всю эту конструкцию, руками так и не дотянуться; помнил, что в своих руках держал- А почему не дотянуться? Зачем вообще? Под ногами ещё что-то тёмное, странное.       Сознание помнило и ничего не знало одновременно. Оно знало, что может представить бесконечно идущую цепь, уходящую далеко за пределы человеческого поля зрения, мог видеть её со стороны целиком. Нет, она не была кругом, круг имеет точку отсчёта там, где существует точка конца. В бесконечной цепи нет начала и конца. И Сознание могло уместить её полностью в своё поле зрения. Оно было выше человека просто по какой-то невообразимой иерархии, поселившейся под, в, над и где ещё. Да везде. Но не поверите, одновременно её и не существовало в принципе.       Чтобы сделать красный огонь, несущий в себе слабость ведомого экзорциста, надо нагреть красную пыль, довести её до оранжевого свечения и подбросить в воздух — каменные структуры приобретут огненный вид, станут стеклом, которое расплавится в руках мистики.       Чтобы сделать синий огонь, Сознанию достаточно просто подумать. Просто подумать, что красного никогда не существовало, что это просто пережиток предыдущей плохой идеи — и вот уже весь мир, вся Вселенная и не подозревает о том, что хронологически красного никогда не существовало, потому что Сознание удалило его задолго до рождения мира, просачиваясь в каждую дальнейшую единицу этого глупого определения «времени».       Белый свет существовал совместно с тенями, совместно с чёрными дырами — проводниками в параллельные мысли Сознания, текущие во все стороны и пространства этого вашего «времени», которое человечество придумало, нет, должно было придумать, по замыслу, по константе — Сознание знает, что «было», что «будет», и что «есть» сейчас.       Оно могло полностью взглянуть на бесконечную цепь «времени», которая не была замкнута в круг, не имела точки отсчёта — никто из людей не сможет этого осознать.       Для них взрыв или замысел образа и подобия — начало существования.       Для Сознания — это бесполезное «мгновение» которое можно легко исключить, замедлить и так далее.       Вдруг эта цепь, время, начала приближаться.       Сознание внимательно осматривало каждое звено: рождение, родная деревня, малина, учёба за границей, жестокое убийство и Проклятие, экзорцист на пол ставки, знакомство с Давидом, экзорцист на полную ставку, многочисленные, многочисленные и одна конечная, после которой поезд едет в депо.       Стоп.       Рождение. Точка отсчёта.       Конечная.       Но поезд не может же ехать бесконечно, жизнь не бесконечна, сознание не может существовать после смерти мозга, так почему-       — Никита, блин.       Никита открыл глаза и увидел плоскую картинку, фотографию: морда уже свеже-побритого Давида на фоне потолка. Ощущение форм и расстояний исчезло куда-то, но так же внезапно появилось спустя несколько морганий и поднятие на локти.       Тело вдруг начало ощущаться так реально, так уставше после долгого и короткого сна. Хотелось спать ещё, но как будто уже точно не получится…       — Доброе утро! — друг вскинул руки. Никита видел на нём не домашние мешки, а чёрные джинсы и даже оперативную куртку. С шевронами.       — Доброе… — когда губы зашевелились, сознание вдруг обратило внимание на существование такой части тела, как лицо. Ощущение помятости, ватности…       — Ты сколько спать ещё будешь! Нам сегодня Мимика ловить, если ты не забыл, давай-давай, Саша уже звонил, — пока друг копошился, мужчина скинул ноги на пол, абсолютно отяжелевших до того, что ходить невозможно будет. — На.       Перед лицом появилась кофта. Не думая, стянул с чужой руки, не понимая… ничего не понимая. Он же вроде вовремя лёг, а почему не проснулся по будильнику? Ну или хотя бы…?       Ай ладно. Наверное, это так после видения плохо.       Никита надел кофту и оказался так замотивирован, что подумал:       Либо сам умрёт, либо забьёт эту мимическую тварь до смерти.