Ни больше, ни меньше

Когда Вонсуль снова открывает глаза, тело тяжелое и деревянное. И первым ударом становится осознание того, что от службы Аджи Тхэ его не спасет даже смерть, а вторым – незаживающая борозда на груди, не кровоточащая, не зарастающая сукровицей – липкая, черная и пустая. Бледными, нечувствительными пальцами он оглаживает ее незакрывающиеся края, отгибает их – и кожа отходит от мышц как шкурка с хурмы, когда он подцепляет ее ногтями. Внутри – пустые, бесцветные трубки сосудов. Глубже – угол разреза. И если на него надавить пальцем, можно войти внутрь – и там, в груди, коснуться резиново-безжизненного, гладкого и липкого – и вытянуть палец с ниточкой черного вонючего гноя. Если достать палец – с сопротивлением, вытягивая его на воздух, тонкая ткань в углу затягивается. А разрез – снова можно раздвинуть, снова продавить дырочку, и ощупать за ней холодные, длинные и твердые, нагроможденные изящными перекладинами друг под другом – и можно вести рукой вниз, пока лучевая кость не ограничит поворот кисти. Можно – и ее переломить. Но он не пытается. Кожа на груди – красноватая, как ему кажется сперва, от крови, от красного так и не отмывается. И в легкую желто-зеленую крапинку, чем дольше он находится с Аджи Тхэ, она все мягчает – и когда начинает лосниться коричневатым склизким жиром, он сматывает ее бинтами и оставляет попытки думать наперед. Аджи Тхэ – веселится. – Будешь смывать «это» по необходимости и протирать рисовым уксусом – не будет вонять, – Вонсуль как обычно слушает его с ужасом. – Больше оно не разложится… – и после хитрого взгляда добавляет, – и меньше нет. И он сперва промывает – и затирает рану, и бинтами замуровывает червоточину до герметичности, но легче не становится, пока его не посылают охранять Мунсу. Но когда он добирается до него – легче не становится и с ним. Легче ему в принципе не становится под этой холодной, вялой кожей. Воняет и течет – какая разница? Собирается с силами, поднимает глаза – Вонсуль спрашивает: а какая разница? – и за этой собранной из сотен нюансов, бесконечных частиц досады разницей кроется то, что он не смог высказать Аджи Тхэ в лицо, стоя на развалинах императорского дворца. А Аджи Тхэ – смеётся: Гнилая плоть есть гнилая плоть. Наконец вещи возвращают истинные имена. – Всего лишь те, которыми их обозвал ты, – и отворачивает голову. А демон молчит, но улыбается: всего лишь для того, чтобы он его лучше понял. И остальные вроде него же – которых мучить не жалко, которые важное были готовы проглотить. Которые – тоже страдать умеют. И плохо это прячут. Когда Мунсу умирает в битве против Хвальбиндан, он впервые поднимает против Аджи Тхэ меч. Он больше не может использовать Ки – и это самое странное, что он испытывает своим мертвым телом. И демон как всегда смеется – и развеивает его плоть мановением руки. А голова – остается. И пока остается хоть что-то, смеется он, Вонсуль будет «жить». И вместо лезвия желание убивать материализуется в горячие, в уголках глаз, слезы. Позже, в темнице у Аджи Тхэ, тело собирается из частиц окружающей пыли. Из шуршащего ветра и из текущих из глаз слез – с той же пустой бороздой, зелеными пятнами и слизью – ни больше, ни меньше. И когда Мунсу на самом деле умирает, забирая Аджи Тхэ с собой, Вонсуль снова начинает протирать себя уксусом. Аджи Тхэ – отсутствующий в виде, который можно воспринимать, оставляет на его реальности неизгладимый след. И за этим песком, царапающим кожу, и этой бесконечной, липкой вонью своего – живого, гниющего тела, за до костей протирающимися под грубыми ремнем ножен плечами, за вклочья сношенной одеждой – за годами палящего, жрущего день за днём его облик, солнца, за дождем, смывающим комья гноя, за годами бесчувствия, в котором осталась только тупая и тусклая, застрявшая между сейчас и прошлым, душевная боль, которая, наверное, единственная до сих пор его здесь держит, передержанное обещание ждать Мунсу, истлевшего сотни лет назад, его забытое лицо и голос. И целая вечность сожалений.