Триптих

Анализ картины всегда должен включать в себя рассмотрение сюжета, символики и композиции. Антону кажется, что, погляди он сейчас на свою судьбу в таком ключе – увидел бы целый триптих. Быть может раньше, до злосчастного лета, там и было одно полотнище – бесспорно внушительное, бьющееся множеством красок и амбиций, но в сущности пустое, с сюжетом однообразным и незаконченным. Сейчас, вдыхая насыщенный морозом воздух, думается, что это хорошо даже, что картине той пришёл конец. Сюжет его триптиха прост донельзя, его при рассмотрении не хочется даже отрывать от композиции и символики – мало толку: вот слева, на крайней доске, в центре – конечно, как же иначе? – опутанный сизым дымом отечества, он...вернее, не он, а Дипломатор, самовылепленное подобие героя, революционера, а в позе, в действиях – едва ли не Наполеона. «Цель оправдывает средства!» – кричит «герой» с подмостков огромной сцены-страны и надеется, что услышат. Он думает, конечно, что кричит что-то вроде «Не молчите!» или «Боритесь!», но сейчас понимает уже Антон – в глубине всего всегда был лишь всепоглощающий адский огонь, сжигающий всё на своём пути и едва не сжёгший то единственно важное, что было у Дипломатора и Антона общим. Вот оно, «важное», стоит здесь, совсем рядом с ним, опирается худыми руками на оконную раму и от бессонницы, стабильно преследующей после выписки из больницы, глядит куда-то в самую даль Московского пейзажа. Пейзаж откровенно скучный: сине-белые мазки смешиваются с неудачными золотыми, от которых хочется разве что плеваться – глупый художник, зачем же ты выбирал такие краски? Это их «важное» конечно же есть на Антоновом триптихе – на центральном полотне. Центр композиции видится ему самым большим, самым важным, переломным сюжетным моментом, выбивающим воздух весь из лёгких и дыхание перехватывающим в своих цепких лапах: Олежа – нежнейшая работа какой-нибудь тонкой натуральной кисти искусного мастера – на его руках, едва живой, весь в Дипломаторско-красном, цепляющийся не за жизнь даже, а за Антоновы плечи из последних сил. Тут, думается, должны быть небольшие сюжетные детали, аккуратно вписанные творцом в общую композицию: скорая, белые больничные стены, бесчисленное количество слетающих с губ извинений, долгие бессонные ночи, аккуратно сцепленные руки героя и его жертвы, невообразимо долгая реабилитация, заботливо предложенный чай и бережно накинутое на сотрясаемые тихими всхлипами плечи одеяло. Антон не представляет как всё это можно вписать на одну картину и представлять не хочет, достаточно лишь факта, лишь воспоминаний, которые, он уверен, обязан любой профессиональный художник клеймом оставить на этой картине. Рядом с Антоном вздыхают тяжело и залезают на подоконник – удивительно, как только Душнов в такие моменты с новообретённым страхом высоты справляется. Звёздочкин вот не справляется ни разу, тоже боится теперь, и стоит здесь поэтому – не спит, не пытается даже, а стоит рядом безмолвной поддержкой и очень надеется, что чуть трясущиеся от волнения колени не выдают того, что хватать готов родное тело в любой момент. А Олежа всё смотрит в ту же противную даль, что и раньше. Антон прослеживает чужой взгляд и понимает вдруг – он не бесцельный. Цель есть, и весьма явная: алеющий мазок мастихина да вкрапления жёлтого, сделанные поверх него мелкой кистью – не подойдя к картине вплотную и не различишь, но им обоим и подходить не нужно, и без того прекрасно понятны неровно выведенные кем-то буквы. И Звёздочкин вдруг чётко понимает – не видит, но чувствует к какому месту его сюжета подобрался внезапно анализ: вот оно, третье, завершающее, крайнее правое полотно – смерть героя. Героя, которым Дипломатор никогда, в сущности и не был. Он глядит на него и понимает вдруг, как его триптих называется – «Воздаяние», и только так. Он представляет себе, что третье полотно не помпезное, не страшное, не грустное – оно никакое. Такое, каким и полагается быть полотну, завершающему драматическую историю. Катарсис уже пройден, завязка также давно позади, теперь остаётся момент важный, но отнюдь не главный – главное по центру, главное выделено особым вниманием к деталям и особыми чувствами. Концовка – всего лишь логическое завершение, которого стоило ожидать: силуэт Дипломатора, отзеркаливающий позу с левого полотна для красивой симметрии – вот вам, неуёмного до деталей аппетита критик, и символизм! – распадается на куски и растворяется в небытие. Нет грусти и трагедии – быть может, даже радость есть, но точно нет печали. Есть невзрачный фон, серые оттенки, и возможно лишь одна маска всё ещё краснеет чужой кровью. И то потому только, что нарисована она всегда была не исчезнувшим героем, а его несчастной жертвой. Антон крутит эту мысль, пусто глядя теперь в ту же отвратную даль: Дипломатор – не герой. Антон – не герой тоже. Какой с него, с них обоих «герой», если они вместе смогли принести лишь разрушение? Да, лак треснул на старой, застоявшейся в галерее из ста девяноста пяти экземпляров картине, но трещины как будто глубже прошли, чем ожидалось. Он не знает, хорошо это в сущности или плохо, но видит последствие прямо перед своими глазами – за последние полгода будто выцветшее, такое же теперь надломленное, хотя столь долгих двадцать лет до этого несгибаемое. Он думает: вот, кто из всех настоящий герой. С забавной фамилией, с большим сердцем и открытой душой, с самым прекрасным, до невозможности любимым портретом внешности, на котором острые черты и тёмные оттенки вступают в беспрерывный спор с чертами нежными и цветами светлыми. Герой, сломленный жизнью, но никогда не доломанный – не сдавшийся, стоящий на своём не просто на словах, а на деле, остающийся в душе верный своему идеалу, пусть и смотрящий на него под разными углами, выискивающий недостатки, но не прощающий их, а исправляющий аккуратно. Герой, спасавший его сколь угодно много раз. Герой, отдающий себя всем без остатка и не требующий ничего взамен. Герой, сломать которого было сложно, но у Дипломатора...нет, думается, хватит прикрываться мёртвым амплуа. У Антона получилось. У него, а не у ушедшего, утонувшего, наконец захлебнувшегося в серых красках правой дощечки «Воздаяния» эгоистичного глупца, прикрытого образом революционера. Анализировать свой триптих становится невозможно – слишком тошно, пожалуй – и Антон обращается к произведениям классиков. Всматриваться в детали чужих картин всегда легче, чем долго сидеть перед своей и смотреть ей в суть. В голову почему-то настойчиво лезет Босховский «Страшный Суд»: такая же композиция из трёх картин, вполне понятная и не слишком-то глубокая – Антону свой годами взрощенный эгоизм вытравить так быстро трудно, «Мои картины лучше» всё равно вертится где-то на подкорке сознания. Он рассматривает бегло сюжет: левая доска – единственный рай, средняя – суд, правая – ад. И, право, на его личный триптих это не похоже ни капли: смерть «героя» тогда была бы слева – «рай», а начало собственного сюжета – справа, «ад». Правда, в центральной части всё же, пожалуй, имеются схожести: наказание грешников – на самом деле, одного единственного – есть, связь с «адом» – тоже, суд, высшая кара, едва вымоленное для родной души спасение также присутствуют. И, конечно же, вот он его бог, прямо здесь: сидит на окне опасно, глядит на луну – пресловутую “небесную сферу” – и, сам того не ведая, распоряжается Дипломаторской судьбой, хотя ведь наверняка думает, что и своей распорядиться не может толком. А судьба проста: «Воздаяние» – навсегда теперь главный сюжет галереи множества картин, носящей имя «Антон». Она может быть будет переименована когда-нибудь в «галерея «Антон» имени О.М.Душнова», но тогда всем, кто взглянет на главную в ней композицию станет неимоверно страшно – что же это, честь в названии отдаётся посмертно? Звёздочкин знает, что – слава богам, спустившимся к ним в лице врачей – это не правда, и он отчаянно хочет именовать галерею при хороших обстоятельствах, хочет, чтобы главной картиной там было что-нибудь счастливое, в белых цветах, без ненавистного алого и обязательно с Олежей в главной роли – только теперь не жертвы героя, а кого-то гораздо более важного и совершенно точно не соприкасающегося со смертью. Его из анализа не вырывают – он выплывает сам. Просто чувствует, что пора бросить в лунной ночи самокопания и взглянуть не правде, а дорогому человеку в глаза – раз уж анализ завёл в такие дали, то пора бы перестать от него прятаться. Дорогой человек ловит взгляд и вдруг немножко, совсем слабо и невинно улыбается. Сцепляет их руки на холодном подоконнике: – Пойдём спать, всё равно уже луна за облака уходит.