Хроники Сомнительных Героев

Если вы читаете это, значит, мир еще не разлетелся на куски. Это удивительно. Я, будучи скромным летописцем событий, обычно предпочитаю описывать деяния героев, чьи статуи потом не придется отмывать от голубиного помета и следов общественного порицания. Но судьба — дама с извращенным чувством юмора — подкинула мне этих троих. Я не тешу себя надеждой, что их путь приведет к славе. Моя цель — всего лишь составить подробный отчет для страховых компаний, городской стражи и, возможно, для гильдии могильщиков. Прежде чем мы перейдем к описанию инцидента с козлом, уничтожению «говнистого дьявола» в Верхнем городе и трём телегам копченой колбасы, я должен представить вам действующих лиц. Груша Бладгрим Начнём, разумеется, с эпицентра и первопричины девяти из десяти катастроф почти в любой локации. Имя ей — Груша Бладгрим. Итак, Груша — двигатель нашего хаотичного механизма, чьё появление во Вратах Балдура заставляет трактирщиков прятать выпивку, а жрецов — запирать послушниц. По роду занятий она Чародей магии Теней и, что куда важнее для её спутников, Оккультист-гурман. Мировоззрение её можно описать как хаотично-доброе, но с таким густым оттенком безумия, что «добро» периодически попадает в хроники как бедствие регионального масштаба. Бладгрим — двадцатисемилетняя полуорчиха, и это, пожалуй, самое мягкое, что о ней можно сказать. Ростом она... внушительна. Скажем так, с два добротных пивных бочонка, водруженных друг на друга и дополненных изрядной долей орочьей харизмы. О весе мы тактично умолчим, отметим лишь, что ни один эльф её на руки не поднимет. Зато она его — запросто, и еще покружит. Это дитя двух кровей, взявшее от орков мощь и горячий нрав, а от людей — незыблемую драму и перманентный экзистенциальный кризис. Пепельно-болотная кожа, широкие плечи, щедрые формы и такой бюст, что у бардов ломается рифма. Тёмно-русые волосы, собранные в высокий и небрежный пучок, который выглядит так, будто вчера призывала демонов, а закончилось всё случайной, но очень страстной оргией. Вечно выбивающиеся пряди только добавляют к образу очаровательную небрежность. Глаза — серые, как похмельное утро у трактирщика, который забыл закрыть таверну. В них пляшут бесы, и все они хохочут. Пухлые губы почти всегда изогнуты в насмешливой ухмылке — обещание весёлых неприятностей, сомнительных решений и возможного вторжения в чужую спальню. Либо всё сразу. Гардероб? Кожаные ремни (чем больше, тем лучше), сапоги выше колен (идеально для пинков и соблазнения) и длинный плащ с капюшоном. Что под плащом? Это сюрприз. Часто сюрприз заключается в полном отсутствии чего-либо ещё. Ну, кроме бабкиной кости и плохих намерений. Капюшон, который она называет — Кокон для похоти и страданий, она носит не для скромности, а чтобы эффектно снимать его, когда говорит: «А теперь будет весело». Появилась на свет сия особа в захолустной деревушке, затерянной на границе орочьих кланов и людских поселений. Это было место, где единственными стабильными вещами слыли грязь и повальная глупость, и где курицы слыли умнее большинства мужиков, а порой и магов. Мать её — Грота Бладгрим. Легендарная орочья воительница, шире шкафа, злее медведя-шатуна. Её голос мог не просто разбудить мертвых, а заставить их снова умереть от испуга. Отец же... был не из тех мест. И, возможно, не из того мира. Человек по имени Сарон Десс, теневой чародей и, судя по всему, профессиональный драматический страдалец. Бледный, как задница призрака, с походкой хищного кота, который знает, что вы оставили колбасу без присмотра. Его вечные придыхания были смесью загадочности, соблазна и… лёгкой депрессии. Их союз был недолгим, как жизнь мотылька у костра, и ярким, точно его же вспышка через две секунды. Грота хотела проверить, насколько он гибкий, а он — показать ей тьму. Результат: следы от когтей, внезапное исчезновение мужчины и беременность, которую никто не планировал, но все комментировали. Роды принимала местная повитуха, та ещё ведьма, известная всей округе как Бабка Бедрок. Ходячее проклятие деревни, хранительница демонических рецептов, отвратительных настоек и божественно вкусных мясных пирожков (по слухам, с начинкой из тех, кто задавал слишком много вопросов). Говорили, она однажды продала собственный смех дьяволу за рецепт идеального бульона. Бабка первая увидела, что младенец с сюрпризом. Сочетая в себе и мужское, и женское, дитя источало ауру теневой магии и пахло неприятностями. Орочьи шаманы немедленно объявили это знаком силы и даром Груумша — два начала в одном! Хронист должен отметить, что сама Груша определяет себя женщиной, и горе тому, кто решит докопаться до деталей без её разрешения. Имя дитю дала также бабка. Увидев пухлое лицо и румяные щёчки, она зловеще ухмыльнулась и проскрипела: «Будет Груша». Мать пыталась возразить, что Груша Бладгрим звучит как издевательство, но у Бедрок было последнее слово во всех вопросах, кроме того, где Грота прятала заначку. Так и повелось, грозная фамилия Бладгрим (Кровавый Мрак) и имя Груша, от которого враги сначала впадали в ступор, а потом — в могилу. Противоречие, достойное баллады… или протокола допроса. С ранних лет Груша больше походила на девочку, так что мать и бабка, недолго думая, воспитывали её как дочь. — Лишние детали отвалятся, — решила Грота (ничего так и не отвалилось). Груша росла в уникальной среде: между орочьими кулаками, ведьмиными котлами и человеческими предрассудками. У Бабки Бедрок она научилась главному: варить отвары, от которых слепнут циклопы, колдовать с тенями (особенно с теми, что в чужих кошельках) и ругаться так, что коровы переставали доиться. Девочка быстро смекнула, что лучшее оружие — не топор (хотя он тоже хорош), а умение смеяться над всем, особенно над смертью. Когда бабка Бедрок умерла (в третий раз, первые два были репетицией), Груша не стала лить слёзы. Вместо того она вырезала из её бедра самую крепкую кость, нанесла руны «КУСАЙСЯ» и «НЕ ПЕРЕЖАРЬ» (никто не знает, к чему это относится, и все боятся спросить) и сделала из неё свой магический фокус. — Бабуля всегда хотела путешествовать, — пояснила она. С тех пор та кость — её верный спутник, и иногда — шампур для колбасы, если бой затянулся до обеда. Когда мать снова ушла на какую-то бессмысленную войну, Груша с головой окунулась в теневую магию. Однажды, экспериментируя с «очень важным заклинанием», она слегка не рассчитала. Результат: дом, часть деревни и, возможно, соседнее болото были случайно аннигилированы. После чего, как героиня дешёвого любовного романа, Груша отряхнула плащ, подобрала бабкину кость, три палки колбасы (стратегический запас) и ушла в закат, обосновавшись в пригороде Врат Балдура — Ривингтоне, возле курятника. Что же до характера... Груша — ходячий оксюморон. Она может с мертвецки серьёзным лицом проводить ритуал призыва демона, чтобы в следующую секунду попросить его подержать пиво. Она поможет воскресить кота, приготовит омлет из астральных личинок одновременно травя сальные шуточки. Её магия пахнет не пыльными книгами, а дымом костров, жирной похлёбкой и лёгким привкусом тёмных ритуалов. Смерть для неё — не трагедия, а повод для практики. Она искренне утешит друга, потерявшего близкого, одновременно комментируя: «Зато смотри, какой череп хороший, ровненький. В хозяйстве пригодится». Несмотря на всё, за своих друзей — Эорис и Яппу — она без колебаний полезет в любое пекло. И, скорее всего, именно она пекло и устроит. Обожает три вещи: вкусно поесть, дико повеселиться, пофлиртовать и покувыркаться. Причем флиртует она с энтузиазмом маньяка, особенно если цель смущается. Некроманты, монахини, городская стража, призраки — у Груши нет стандартов, только аппетит. Она считает, что жизнь коротка, а посмертие скучно, если не добавить в него перчинку страсти. Особая её слабость — эльфы и персоны маленького роста (гномы, полурослики). — Они такие изящные! И так удобно помещаются в обнимку... или на коленях, — мурлычет она. Но очарование быстро перерастает в состояние похотливого берсерка. О её спутниках стоит упомянуть отдельно. Эорис Кобблстоун — эльфлинг, ювелир и алхимик. Солнечный лучик в мрачной... кхм... жопе жизни. Груша обожает её эльфийские уши и камни, которыми та увлекается, считая их в меру фаллическими, и при каждом удобном случае говорит: «Ты создана для приключений и разврата!» Второй спутник — Яппа, тортл-монах. Её дзен-спокойствие — единственный якорь для бури по имени Груша. Когда Яппа закатывает глаза на очередную выходку Груши, та считает это молчаливым признанием в любви. Бладгрим утверждает, что Яппа — идеальная подруга: не орёт, не спешит, и всегда можно использовать панцирь как подставку для котелка. Груша не метит в спасители мира. Ей, просто, нужно, чтобы её друзья были в безопасности (и не мешали ей веселиться), ужин был горячим, а рядом сопел кто-то с красивыми ушами. Она хочет найти отца-засранца и воздать ему по заслугам за брошенное детство и за непрошенную силу, которая вечно норовит что-нибудь взорвать. Доказать всем, что тёмная магия может служить добру (ну, или хотя бы очень весёлому злу). Разобраться, почему ей постоянно снятся эльфы, которые умоляют перестать, им уже больно. И, конечно, хорошо поесть. Всегда. Когда ей грустно, она говорит: «Я внутри мёртвая, но с пикантной начинкой». Искренне уверена, что если громко смеяться во время ритуала, демоны становятся добрее. Пока ни один не подтвердил, но и не опроверг. От бабки ей достался гримуар. Очень старый, очень тёмный и очень соблазнительный. Груша пока не решила, что с ним делать — открыть путь к немыслимой тёмной силе... или просто подложить под ножку шатающегося стола. Хронист, со своей стороны, искренне надеется на второе. Хотя и в этом не уверен. Эорис Кобблстоун Если Груша — таран, сносящий ворота, то Эорис Кобблстоун — несчастный инженер, который бежит следом с инструментами, бормоча под нос про нарушение техники безопасности, отчаянно пытаясь починить всё до того, как на них обрушится здание. Она — мозг операции. И, судя по тому, какова сия операция, её рассудок в данный момент испытывает чудовищные перегрузки. Эорис — весьма эксцентричная эльфлинг. Хронист снова вынужден отметить, что в отличие от её спутниц, половая принадлежность Кобблстоун не является предметом философских дебатов, пьяных экспериментов или случайного вызова демонов. Как уныло. Зато её происхождение было результатом, мягко говоря, странного союза. Мать — деловитый полурослик-каменщик. Отец — лесной эльф, который решил, что городская суета — это слишком сложно, и теперь живёт отшельником в облике ленивого, и, по слухам, довольно вонючего медведя. В итоге от матери она взяла деловую хватку и паранойю, от отца — заостренные уши, высокомерную эльфийскую социофобию и двойную дозу невроза. По основному роду деятельности эльфлинг пошла в маму, но тяга к знаниям и экспериментам сделала из неё отличного алхимика-изобретателя и камешкового гения, а добрый нрав сформировал законопослушного гражданина. Настолько законопослушного, что это, порой, физически больно. У неё есть план для составления плана. Она искренне верит, что злоумышленников можно победить, подав на них жалобу в городскую управу. Её понятие о добре — постоянный источник мигрени для Груши и тихого недоумения для Яппы. Ростом Кобблстоун выше стандартных полуросликов, но всё ещё достаточно низкая, чтобы в толпе видеть исключительно чужие задницы, что, несомненно, оптимизма ей не добавляет. Потому в её сорок шесть лет (не опечатка) эльфлинг выглядит как пятнадцатилетний подросток, которому почему-то доверили доступ к взрывчатым веществам, что создаёт определённые трудности. В остальном… уши небольшие, заостренные — единственное, что эльфийские предки соизволили ей подарить. Волосы — короткий, практичный боб темного цвета. Причёска, которая кричит: «У меня нет времени на эту чушь!» Глаза — хамелеоны. В зависимости от настроения (уровня паники) они меняются от тревожно-зеленого до богиясейчасвзорвусь-оливкового. Носит исключительно практичное барахло. Она свято верит, что мода — заговор, придуманный, чтобы отвлекать её от изучения минералов. Поэтому из мастерской она часто выходит с лицом, волосами и одеждой, щедро покрытыми каменной пылью, напоминая ожившую (и очень нервную) садовую статую. Но если ситуация требует быть при параде (например, лить в уши городской страже), она приложит все усилия, дабы выглядеть прилично... то есть, стряхнет крупные куски гипса с плеч. За спиной у нее не рюкзак, а целая система поддержки жизнеобеспечения и экстренной эвакуации из общества. Он набит свитками, склянками, ступками и, вероятно, запасным планом побега из любой комнаты. Пояс — полный арсенал. Десятки кожаных подсумков, в которых звенят, булькают и подозрительно пахнут находки, ингредиенты, баночки и прочее «очень важное сырье». Её любимое пальто средней длины (на человеке это был бы пиджачок) имеет больше внутренних карманов, чем иная гильдия воров. В них — рецепты, долговые расписки, компрометирующие записки и самые ценные камушки. Стиль Эорис? Практичный хомяк-параноик. Выросла наша особа в портовом районе Врат Балдура, где научилась трём вещам: быстро ходить, не дышать носом (ибо воняет, как в клоаке) и отличать звук качественной резни от обычной бытовой поножовщины. Вместе с мамой она держала камнетесную мастерскую «Кобблстоун: кладка и камешки». Их клеймо на любом камне и плите было знаком качества — этот мертвец будет лежать под самым стильным надгробием в городе. Но потом Эорис открыла для себя блестящие находки. Спасибо торговцам и магам-недоучкам. Она загорелась идеей изучения их магических свойств. Её спальня быстро превратилась в химическую лабораторию, склад взрывчатки и филиал Ада на земле. Она читала, смешивала, записывала, взрывала, снова записывала. Постепенно Эорис стала слишком занята для скучной резьбы по камню. Маме приходилось тащить всё на себе. Увлеченная эльфлинг выпала из реальности, пока реальность не пришла и не дала ей подзатыльник. Мама заболела. Редкой, пакостной хворью, от которой лекари разводили руками, а травники выписывали припарки, вызывающие рвоту одним своим видом. Мастерскую пришлось закрыть. Поддерживать дело, ухаживать за мамой и параллельно пытаться не взорвать дом было слишком сложно. Табличка «Закрыто» стала постоянной. Но Кобблстоун не сдалась. Взяв свой лучший молоток, самый острый резец (скарпель) и династийный кинжал из лунного камня (который бабушка велела использовать только для хороших людей, но Эорис решила, что для очень плохих он тоже сойдет), она пошла... в таверны, в подземелья, в темные закоулки, в общем, во все те места, которые она ненавидела всей душой. Цель была одна — «Слеза Латандера». Полумифический артефакт, который, по слухам, лечил все недуги и проклятья. Информаторы были жуликами. Карты — подделками. А пиво в тавернах — отвратительным. И в одной из таких таверн ее терпение лопнуло. Здесь ваш хронист забежал немножечко вперед. Вернемся непосредственно к нашей особе. Характером Эорис — ходячий комок нервов, замаскированный под невозмутимую библиотекаршу. Она тихая. Но ее тишина — не спокойствие Яппы, а тишина вулкана перед извержением. Она ненавидит шум, толпу, пьяных, трезвых, немытых, слишком чистых, короче, всех. Она ценит тишину своей мастерской, где единственным собеседником является пыль, и может сутками восседать над одним камушком, но впадает в ярость, если ей приходится пять минут подметать пол. Носит маску расчетливой и умной, за которой прячется ранимый ребёнок, который хочет, чтобы все, наконец, замолчали. Наивно верит, что до каждого можно достучаться словом. Она фанатично старается не нарушать законы, но пойдет на это, если цель оправдывает средства (спасение мамы). Правда, после такого эльфлинг неделю не будет спать, изводя себя чувством вины, продумывая алиби, пути отхода и речь для суда, которая её оправдает. Сторонится общества, потому что считает себя бракованной — недостаточно веселой для полуросликов и недостаточно элитарной для эльфов. Но если уж она находит друзей (скорее её нашла и присвоила одна сумасшедшая), она отдается им полностью. Она будет их лечить, чинить их барахло, вытаскивать их из тюрьмы и отчаянно ворчать, что они все делают не так. Что до её так называемых друзей... точнее, тех, кто к ней привязался. Груша Бладгрим — взрывоопасная женщина, пахнущая серой, колбасой и плохими решениями. Эорис одновременно в ужасе от неё... и, к своему тайному, глубочайшему стыду, абсолютно и безнадежно ею очарована. Да, у нашего комка неврозов есть унизительная слабость к большим, сильным и смелым женщинам. Она винит в этом феромоны. Или сломанную психику. Хронист склоняется ко второму. Яппа же — её спасение. Рядом с ней можно сидеть часами в блаженном молчании, и она не будет задавать дурацких вопросов. Эорис считает Яппу вершиной социального взаимодействия: ноль пустой болтовни, только совместное присутствие и легкий запах дрожжей. Стоит также отметить пару фактов для протокола. Из-за сочетания рас и роста, её часто принимают за неудачный эксперимент мага по превращению эльфа в ребенка. Она дико смущается и краснеет, как томат при любой теме, связанной с сексом, хотя её теоретические знания в этой области могли бы дать фору любому суккубу, что категорически не помогает, когда Груша начинает травить сальные шуточки и раздеваться. И да, тот молоток по камню, который она всегда таскает с собой, считается запасным аргументом для переговоров. Помимо него она всегда носит с собой еще три запасных алхимических зелья: одно лечащее, одно для дымной ловушки (чтобы сбежать) и одно взрывающееся (если сбежать не получилось). Цели у неё простые: спасти маму, найти чёртову «Слезу Латандера», и, если боги будут милостивы, сделать это как можно быстрее, чтобы вернуться в свою мастерскую, запереть дверь на три засова и никогда больше не выходить в шумный, вонючий мир. А ещё (о чём она никогда не скажет вслух, даже под действием пыток и сильнейшей выпивки) — ей хочется, чтобы Груша снова хлопнула её по плечу так, что мир качнулся, а по коже прошёл жаркий, беспорядочный ток, и сказала: «Эй, птенчик! Вот это ты круто сработала!». Чтобы сия огромная, шумная, слишком живая женщина посмотрела на неё так, как смотрит на очередную авантюру, — с обожанием, без сомнений и с тем безумным блеском в глазах. Хронист вынужден констатировать, что ради этого она, кажется, готова взорвать еще пару таверн. Или три. Яппа Спиншелл Некоторые герои приходят с фанфарами и пророчествами. Другие — с кувшином пива, усталым взглядом и философией: «Не лезь, и всё будет хорошо». Яппа Спиншелл — монумент в углу, на который все опираются, пока всё вокруг рушится. Он не падает. Он выдержан. Хронист отмечает: сдвинуть её с места можно только обещанием хорошего эля, и то не сразу. Яппа — тортл, монах Пути Пьяного Мастера и, как она с полным отсутствием стыда заявляет, алко-алхимик на выезде. Взяла от черепах — панцирь, неспешность и философское отношение к дедлайнам. От людей, обитая рядом с ними, не взяла ничего, и, глядя на Грушу, считает, что поступила мудро. Её мировоззрение — истинный нейтрал, не из-за великой духовности, а из-за лени ввязываться в чужие конфликты. Добро и зло для неё, как два очень шумных соседа, которые мешают ей медитировать. Она не примет ничью сторону, но с удовольствием продаст пиво обоим. Пол её женский, предположительно. Никто не удосужился проверить наверняка, а ей настолько плевать, что она не потрудилась бы кивнуть, даже если бы вы угадали. Возраст её составляет всего двадцать два года, что по меркам тортлов — золотая середина пятидесятилетней жизни, которую она тратит на то, чтобы доказать, что вселенскую тоску можно запить хорошей выпивкой. Внешне Яппа представляет собой коренастый бочонок из-под лучшего монастырского эля, которому чисто издевательски отрастили ноги и выдали панцирь. Ростом она чуть ниже среднего человека, зато в ширину способна застрять в любом дверном проеме, что, по слухам, регулярно использует, когда не хочет платить по счету в таверне. Её панцирь — дом, лаборатория и спальня — монументален, цвета речного ила и столетней обиды. Он весь покрыт пылью дорог и царапинами, а на самом видном месте кто-то (вероятно, пьяная Груша) нацарапал руны, которые смутно переводятся как «НЕ КОНТАВАТЬ». Хронист бы поспорил с орфографией, но выглядит убедительно. Её мудро-морщинистая голова и зелёно-янтарные глаза источают такое вселенское спокойствие, что люди вокруг немедленно проникаются к ней уважением, а может, и чувством внезапно настигшей вины. Они не в курсе, что это не глубокая мудрость, а бесконечная скука, и тортл в данный момент, просто, прикидывает, сколько шагов осталось до таверны. Одета Яппа в нечто, что отдаленно напоминает монашескую робу, затянутую верёвками, и что раньше, стопроцентно, было мешком из-под солода. Капюшон она носит, чтобы было удобнее спать на ходу, и чтобы Эорис не пыталась заглянуть ей в глаза с возмущением: «Ты вообще меня слушаешь?». В лапе — высокий, витой посох, обплетённый плющом. Да, он от матери. У основания его венчает... улитка. Обычная, слизкая улитка. Яппа называет его — Брат Улитка, и считает своим духовным наставником, потому что он единственное живое существо, которое движется медленнее нее. Под робой, что скрывает её от мира (и брызг эля), прячется на удивление ладный нагрудник из кожи и костяных пластин. Не для защиты. Боги упаси, для защиты у нее есть панцирь. Броня нужна лишь, чтобы лямки многочисленных сумок не натирали ей... кхм... тоже панцирь. А сумки! О, боги, эти сумки. Она обвешана ими, как лавка контрабандиста. Поясные, набедренные, и даже несколько хитроумно притороченных к самому панцирю. Что в них? Древние свитки? Магические реагенты? Нет. В них — хмель (три сорта), дрожжи (жидкие и сухие), вяленая рыба (закуска), кремень (для костерка) и стратегический запас пробок. Те красивые склянки, что привязаны у нее за плечом на панцире и выглядят как зелья лечения — это образцы. «Сила Грифона 7-летней выдержки» и «Ядреное Болотное (тестовая партия)». Вылупилась Яппа на пляже, как и положено тортлам. Очень оригинально. Она провела аж две недели с родителями, которые научили её отличать «это можно есть» от «от этого ты будешь три дня разговаривать с собственным панцирем». Мать её была друидом и, судя по всему, такой же причудливой, как все друиды. Перед тем как Яппа в свой первый год жизни (подростковый бунт у них начинается рано и длится всю жизнь) ушла в закат, мать сунула ей в лапы свой посох. Просто палку, обвитую плющом. Яппа взяла. Палка. Крепкая. Пригодится. Она была идеальным тортлом: ела, спала, шла. Цель? Дойти вон до того холма. Дошла. Новая цель? Дойти вон до той лужи. Скука смертная. Жизнь была простой, понятной и невыносимо пресной. Но в 15 лет что-то (наверное, плохой моллюск) заставило ее вернуться на родной пляж. А пляжа… нет. То есть, пляж-то был на месте, но он был неправильный. Выжженный. Песок смешался с пеплом. И тишина... Место, куда все тортлы её линии должны были вернуться, чтобы отложить яйца, умереть и завершить цикл. А кто-то… взял и все уничтожил. Начисто. Ни старейшин, ни молоди, никого. Аккуратный, эффективный геноцид. Какая чудовищная трата хороших, крепких панцирей. Яппа была в ярости. Нет, не в «горе» (это слишком сложное чувство, требующее мимики). Она была колоссально раздражена. Кто-то сломал систему. Кто-то испортил прекрасное место для жизни. На пепелище остался только странный запах озона и сожаления. Гнев — странное, нечерепашье чувство. Оно мешало спать. А то, что мешает спать, нужно либо убить, либо напоить до беспамятства. Поскольку убить «запах» было сложно, она выбрала второе. С тех пор Яппа странствовала уже с целью, пока не наткнулась на «Обитель Терпеливого Брожения» — по сути, банду кочевых монахов, которые считали, что просветление — это побочный эффект идеального эля. Это ей подошло. Там она освоила Путь Пьяного Мастера, искусство точного удара при минимуме движений. Брата Улитку она нашла через год. Та ползла по ее посоху, пока Яппа медитировала. Яппа решила, что это знак. С тех пор Брат Улитка числится наставником, а хронист — свидетелем их весьма молчаливых бесед. По характеру Яппа — это дзен-спокойствие, доведенное до абсурда. Она — живое воплощение выражения «отложить на потом». Когда Груша орет: «ЯППА, МЫ ВСЕ УМРЕМ! ЭТОТ ДЕМОН ХОЧЕТ СОЖРАТЬ НАШИ ДУШИ!», Яппа медленно моргает, что обычно означает: «Я слышу». Она говорит мало, потому что слова тратят кислород. Основной её лексикон: «Угу», «Налей», «Шумно», «Дура» и «Положи». Этим словарём она выиграла больше споров, чем большинство бардов — балладами. В бою её стиль Пьяного Мастера очень энергетически эффективен. Зачем уворачиваться, если можно просто втянуть голову в панцирь? Зачем бить, если можно подставить посох, о который враг сам сломает себе нос? И только в крайних случаях, (не смерти, нет — если кто-то разольет ее выпивку!) она задействует что-то большее. После чего мир получает редкую демонстрацию настоящей скорости тортла. Что касается друзей Яппы — тут всё… по-черепашьи просто. Она не ищет общения, не строит привязанностей и не задаётся вопросом «а кто мы друг другу?». Обитающие рядом с ней делятся на три категории: те, кто мешают, те, кто не мешают, и те, кто носят выпивку. Всё остальное — избыточно. Груша Бладгрим — шумная, липкая, постоянно трогает её панцирь. Пытается на нём готовить. Называет её «Моя Молчаливая Глыба». Но она платит за выпивку и отгоняет стражу, когда Яппа «медитирует» у стены таверны. Полезна. Эорис Кобблстоун — тихая, блестит, говорит о камнях. Камни — отличные. Они молчат. Не просят пива. Не взрываются (чаще всего). Яппа одобряет. Хронист просит обратить внимание, что 90% её «глубокой медитации» в присутствии Груши — это просто сон с открытыми глазами. Когда ей нужно подумать, она прячет голову в панцирь. Там темно, тихо и пахнет дрожжами. Идеальное место. Она никогда не угощает. Это базовый принцип ее пути. Её Путь Пьяного Мастера на самом деле не требует, чтобы она была пьяной. Но она считает, что «Путь Трезвого Мастера, Которому Просто Неохота» звучит недостаточно внушительно. Яппа не ищет мести — это слишком драматично и требует лишних телодвижений. Она желает борьбы с вредителями. Кто-то сломал цикл. Кто-то отнесся к прародине тортлов как к неудобному пятну и «вывел» его. Это в её понимании нелогично, создает беспорядок, нарушает всю философию монашеской жизни и непременно раздражает. Она найдет того, кто пахнет озоном, и объяснит ему, что так делать нельзя. Скорее всего, с помощью посоха. По лицу. Несколько раз (а точнее, очень много раз). Медленно. А пока... пока можно просто варить пиво. Она мечтает воссоздать легендарный «Первобытный Стаут», рецепт которого её наставник увидел в пьяном бреду. И, конечно, найти «Хмель Нирваны». Не для просветления. Просто интересно, какой из него получится градус. В итоге мы имеем троих сомнительных героев, если вообще уместно использовать это слово. Вряд ли они спасут мир — да и, если быть честным, не уверен, что попытаются. Зато обеспечат работой всех, от стекольщиков и трактирщиков до алхимиков, травников и, увы, меня — летописца, которому досталась честь (или проклятие) превратить всё это безумие в связанную хронику. Когда сей цирк тронется, первым исчезнет покой. За ним — логика, предсказуемость и, вероятно, несколько таверн. И если у богов есть хоть капля благоразумия, они уже отвернулись в другую сторону. А если нет… Ну, тогда я надеюсь, что хоть один из них угостит крепкой выпивкой, потому что я, ваш измученный хронист, в трезвом уме с этим не справлюсь.