Хроники Сомнительных Героев

Справедливости ради отмечу — Нижний Город, как старый портовый кот, пахнущий рыбой, развратом и дымом. Он бьётся за каждый кусок и мурчит лишь, когда ты окончательно перестаёшь ему верить. В ту ночь кот не мурчал. Он шипел, потому что в его объятия шагнула Груша Бладгрим, женщина, после которой даже каменные статуи умываются сивухой. Триумфальное проникновение Груши во Врата Балдура, как мы помним, ознаменовалось не столько героизмом, сколько полной моральной капитуляцией юного стражника у ворот. Пройдя через пропускной пункт и вдохнув полной грудью, она, казалось, вобрала в себя всю густую эссенцию Нижнего Города. Он немедленно встретил её привычной какофонией, состоящей из гула ночных базаров, виртуозной ругани грузчиков, звонкого смеха блудниц, пьяных песен матросов и тихих постанываний лавочников, подсчитывающих убытки и свежие синяки. Улицы были липкими, как неисповедимый грех, а воздух — густым, точно похлёбка бабки Бедрок. Несмотря на то, что Груша была на задании — ей требовался алхимик для сбыта ещё не призванного беса, — Нижний Город немедленно начал её отвлекать. Сперва её попытались ограбить. Это было мило. — Монеточку сиротке… — протянул тоненький голосок откуда-то снизу. Привычно опустив взгляд, Бладгрим обнаружила в своём мешке чужую руку и прячущуюся под её же плащом маленькую голову. Хозяин руки — совсем юный тифлинг, — был ловок, как угорь, и почти незаметен за её монументальными округлостями. Мягко, почти нежно сжав тонкое запястье, она сладко переспросила: — Монеточку? Могу дать только совет, лапуля. Всегда спрашивай разрешения, когда лезешь в чужое добро, ибо некоторое добро может тебя и сожрать. Рука ребёнка дёрнулась, ощутив, что в мешке, помимо всякого хлама, нечто твёрдое и скользкое (и это была не колбаса) недружелюбно обвило его пальцы. Он попытался сбежать, но его тут же встретила кость Бедрок, слегка постукивающая по костяшкам. Воришку сперва арестовала собственная совесть, а секундой позже — животный страх. Обливаясь слезами, он вернул кошелёк, ещё два чужих, три разноцветных пуговицы и непонятный ключ. — Молодец, — кивнула Груша, забирая ключ (вещь то ли судьбоносная, то ли бесполезная, разберёмся позже). Отпустив птенца, она с почти материнской заботой выпроводила его в безопасный переулок и дала с собой две палки колбасы. В конце концов, конкуренты ей ещё пригодятся, так веселее. Не успела она сделать и десяти шагов, как к ней прилипла религия. На перекрёстке, озаряемый тусклым светом, стоял жрец-проповедник Селунэ, сам белый, как лунный диск, с кристально честными глазами и дрожащей от праведного рвения речью. — Сестра! — возопил он, узрев чародейку. — Откажись от плотских пороков! Богиня любит всех, но особенно чистых, тех, кто моется! — И кто же я такая, чтобы мешать ей расширять кругозор? — ласково ответила Груша, окинув его оценивающим взглядом. — Иди, милый, благослови кого-нибудь, кто сегодня выпьет меньше меня. Осенив селунским знамением окружающее пространство между ними, жрец поспешил освящать более надёжные цели, возможно, ближайшую пивную бочку. Краткий список встреч того вечера включал также: одного бюрократа, имевшего явный фетиш на сургучные печати (не спрашивайте), двух рыцарей порядка, больше известных как швейцары у игорного дома, и продавщицу пирожков с мясом — женщину странную во всех отношениях, которую (и мы все в этом едины) до сих пор боится весь квартал. Однако всё это было лишь прелюдией. Судьба, старая шельма, уже поворачивала вывеску в нужную сторону. Это было, как с рогаликом, ты хочешь его съесть, но по пути обязательно облизываешь пальцы, а иногда и сам прилавок. С Грушей всё обстояло ровно так же. Она должна была идти прямо, но её неудержимо тянуло к сладкому. Этим «сладким» стал свернувший её с основного пути трактир, где подавали мясо с гарниром, который, судя по всему, был жив ещё утром. Груша по достоинству оценила свежесть продукта, в одно лицо съев порцию, рассчитанную на пятерых дварфов. — Неплохо, — заключила она, вытирая жирные пальцы о собственный плащ. — Только мяса маловато. И где тень? В этом блюде совершенно нет тени! Её желудок, словно разогретый горн, требовал большего, и всё же последнее золотишко было строго отложено для иных целей. Бладгрим решила продолжить поиски своего волшебного ингредиента. В своей засаленной брошюре от бабки она вычитала, что для призыва беса ей, помимо жертвоприношения (своего или крысиного — не уточнялось), нужна «Пыльца истинной свободы». Это был редкий катализатор, который, по слухам, продавался в месте, где торгуют самым запретным и экзотическим товаром. Навострив уши, Груша прислушалась к сплетням. Местные жители, испуганно поёживаясь от её орочьей грации, не сговариваясь, указали в одну сторону, куда она и направилась. Уже на подходе ей в нос ударил сладкий, узнаваемый и запретный аромат: шафран, медовые соты, жар раскалённых тел и лёгкая, возбуждающая нота кошачьей мятки. На углу, будто выросшая из волшебного сна пьяного развратника, стояла трёхэтажная лиловая красавица — дом удовольствий, увитый плющом, украшенный мягкими фонарями и золотистой вывеской: «ЛАСКА ШАРЕСС Приют радостей и наслаждений». — Лишь купить, — сказала Груша самой себе с той самой непоколебимой уверенностью, с которой пьяница клянётся, что идёт в таверну просто забрать забытые вещи. — И, может быть, посмотреть… одним глазком. Чисто на ассортимент. Охранник у двери — монументальный драконорождённый с чешуёй цвета старого бордо, одетый в одни лишь шёлковые штаны и вселенскую скуку, — смерил её оценочным прищуром. Его взгляд лениво скользнул по её формам, зацепился за бабкину кость, нагло висящую на поясе, и в его рептильих глазах промелькнуло что-то вроде профессионального уважения. Он не просто открыл дверь, он распахнул её, молчаливо признавая в Груше не клиентку, а, скорее, стихийное бедствие равного калибра. Внутри разливался бархатный, тяжёлый полумрак, густой, как патока. Тёплый воздух, пахнущий так, словно кто-то поджёг склад орхидей, сандалового дерева и очень дорогих ошибок, был пронизан низкой, вибрирующей музыкой, похожей на мурлыканье гигантского кота. Сёстры и братья Шаресс, одетые в стратегически расположенные ленты и непробиваемое самодовольство, сновали, как медовые пчёлы, среди приглушённого смеха, звона браслетов, шёпота, от которого сводило зубы, и тихого шороха ткани по вспотевшей коже. На низких столиках, тлея тёплыми искрами, в блюдцах дымилась золотистая пыль. Это была мельчайшая волшебная пыльца, которая, попадая в воздух, танцевала на коже, подслащивала язык и поселяла в сердце непоколебимую уверенность, что ты — самый горячий подарок богам, завёрнутый в себя. — Добро пожаловать в «Ласку Шаресс», — пропел голос, материализовавшийся из ближайшей вуали. Хозяйка, полуэльфийка, являла собой воплощение сладострастия, доведённого до уровня высокого искусства: зрелая, статная, с фигурой, заставившей бы самого суккуба делать заметки, и с глазами цвета выдержанного янтарного эля. Её голос был сливочным, и им, могу поклясться, можно было намазывать тосты. — Я — Леди Офелия. А вы… ох. Вы — буря на двух ногах, завёрнутая в плащ и плохие намерения. Ищете утех, новых ощущений или просто потеряли дорогу в казармы? — Я Груша, — представилась Бладгрим. — Ищу… немного алхимии. Леди Офелия, видавшая на своём веку рогатых демонов с проблемами в личной жизни, эльфов-монахов в полном боевом раскрасе и даже одного очень скромного бехолдера, впервые за столетие на секунду растерялась. — Алхимии, милая? — она тут же поправилась, её цепкий взгляд оценивающе скользнул по фигуре Груши. — Ах, понимаю. Вы ищете катализатор. Усилитель наслаждения, чтобы ваша… э-э… буря стала ураганом? Что-нибудь, чтобы снести стены? — Я ищу «Пыльцу истинной свободы», — отчеканила Груша, наклонившись так, что Офелия тотчас подалась назад, дабы не оказаться в зоне поражения её внушительного декольте. — Для призыва, лапуля. Мне нужна целая пригоршня, чтобы ритуал сработал как надо. В ответ Офелия рассмеялась красивым, низким, грудным смехом, звучавшим, как звон золотых монет, падающих в очень глубокий, обитый бархатом колодец. — Дорогая, то, что в ваших сомнительных брошюрах зовётся «Пыльцой какой-то там свободы», у нас зовётся золотым песком. Это наш эксклюзивный товар. Он крайне дорог. И крайне эффективен, — она сделала паузу, оценивая реакцию полуорчихи. — Одна пригоршня стоит примерно столько же, сколько три ночи с нашими лучшими близнецами-дроу из Мензоберранзана… или две недели бесперебойной работы целого портового квартала. Груша разочарованно фыркнула. Это было не просто дорого. Это было, выражаясь её же терминами, иди-ты-на-хрен-как-дорого. — Ясно, — выдохнула она и, не моргнув, полезла в мешок. — А у меня есть только… вот это. С грохотом на стойку у входа легла жалкая горсть монет, засохший хвост импа и последняя из её стратегических колбас, столь внушительная, что у ближайшего официанта-полурослика нервно дёрнулся глаз. Взгляд Офелии вцепился в хвост импа, потом в колбасу, затем снова в хвост. Её идеальный, покрытый лаком ноготь медленно постучал по подбородку. Хронист подмечает, что видел такой взгляд у мясников, оценивающих призового кабана. Разница была лишь в том, что у Офелии во взгляде плескался интерес не только к филейной части, но и к… кхм… возможный потенциал. Она оценивала товар. — Хвост импа... и колбаса, — смакуя слова, протянула хозяйка лукаво улыбаясь. — Вы... призываете демонов, чтобы они... закусывали? — Я оккультный гурман, — гордо заявила чародейка, поправляя плащ. — Люблю готовить. Желательно — что-то острое… или кого-то… Иногда это одно и то же. Бабуля всегда говорила: «Аперитив должен сопротивляться. Но недолго». — О... — выдохнула Офелия, и блеск признания мелькнул в её глазах.  Она видела плётки, цепи, магические шары и даже (один раз, в особо дикий вечер) обученного фамильяра-хомяка. Но это... это было ново. Её взгляд скользнул ниже. Намного ниже. Он задержался там, где плащ Груши сходился (и предательски расходился) с её поясом, где массивные бёдра встречались с кожаными трусами. Офелия видела сотни тел, зная анатомию всех рас Побережья Мечей, от эльфов до гоблинов. И, вопреки ожиданиям, увиденному она не была шокирована — скорее, профессионально заинтригована. — Судя по всему, — её голос упал до интимного, делового шёпота. — У вас… везде двойная специализация. Груша хищно ухмыльнулась, не отрицая. — Мать-природа решила, что так мне будет веселее. — Идеально, — просияла Офелия. Вся её томность испарилась, сменившись стальным азартом аукциониста, нашедшего не просто лот, а джекпот. — Мы, разумеется, не принимаем к оплате мясные изделия. Груша уже открыла рот, чтобы произнести пламенную речь о мультифункциональности её колбасы, как минимум в трёх разных видах применения и в качестве весомого аргумента в споре, но хозяйка борделя остановила её жестом. — Однако! Мы идём навстречу в альтернативных сделках взаимовыгодного характера. У меня есть не просто клиент. У меня есть... замок, к которому никто не может подобрать ключ. А вы, дорогая... — она облизнула губы. — Вы, кажется, не ключ, а отмычка. Или, возможно, целое отворяющее заклинание. Хозяйка сделала паузу, в течение которой весь воздух в зале, казалось, стал плотнее и собрался в капли на внутренней стороне бёдер у всех присутствующих. — В нашем роскошном люксе, — продолжила та, чуть слышно. — Недавно поселился один клиент. Особенный. — Особенный — это с писюлькой, как у ящерки, но самомнением как у архидьявола? Или любит, когда ему щекочут пятки? — Хуже. Он скучающий. И... — она сделала театральную паузу, — ...скромных размеров. О, нет. Только не это. Даже хронист физически ощутил, как у Груши внутри что-то дзынькнуло. Тот самый звук, который издаёт крысоловка за секунду до того, как захлопнуться. Её слабость: эльфы и маленькие персоны. Эта Офелия — дьявол во плоти с идеальной укладкой. Она знала, куда бить. Глаза Груши мгновенно сузились, и в них зажёгся хищный огонёк исследователя, который обычно предшествовал гастрономическому или распутному беспределу. — Маленький? — игриво переспросила чародейка понизив голос, точно стоя рядом с пекарем в Ривингтоне, ощущая, как у того от возбуждения подкашивались колени. — Изящный? — Как ювелирное изделие, — подтвердила полуэльфийка, едва сдерживая триумфальную улыбку. Она попала в точку. — И очень... взыскательный. Наши лучшие служители: и сёстры, и братья, и даже один специально обученный бард с очень гибким... языком... не справились. Он их... раскритиковал. — Раскритиковал? — В пух и прах! — всплеснула руками Офелия. — Нашей лучшей жрице-дроу он заявил, что её унижения лишены воображения! А бедному полурослику-гимнасту... — прикрыла она глаза от ужаса. — Клиент сказал, что его энтузиазм отдаёт отчаянием! Он жаждет чего-то… нестандартного. Чего-то на грани… хм… благоразумия. А ещё он обожает... унижать. — Обожает унижать маленьких? — вкрадчиво спросила Бладгрим нахмурившись, её интерес явно угасал от такой наглости. — Нет, милая! — хозяйка поймала её настрой. — В том и суть! Он маленький, который обожает унижать больших. Но никто из больших не может дать ему отпор, которого он жаждет! Они... слишком предсказуемые. Он их ломает за считанные мгновения. Ему скучно. Груша на секунду задумалась. Маленький. Взыскательный. Любит ломать больших. Вызов был интригующий. Но дела делами… — И? — она скрестила руки на груди, отчего её бюст принял очертания двух осадных орудий. — Я в этом цирке кто? Клоун или укротитель? Я пришла за пыльцой, а не за воспитательной практикой. — Ты, — хозяйка ткнула в неё пальцем, унизанным перстнями. — Будешь испытанием и моим последним шансом на тишину. Клиент уже свёл с ума всё заведение. Войди туда и сделай с ним... что угодно, главное, чтобы он наконец замолк. Хочешь — очаруй. Хочешь — испугай. Хочешь — преврати в пепел и трахни урну. Мне всё равно. Единственное, что мне нужно, чтобы он  перестал изводить мой персонал и расплатился. — И что мне причитается за столь не простую работу? — отчеканила Груша, растягиваясь в ухмылке. — Ты избавляешь меня от кошмара в миниатюре и получаешь... — она загнула палец, — ...полный мешочек золотого песка. Продолжая пристально смотреть ей в глаза, Бладгрим нетерпеливо хмыкнула в ожидании. — …бочонок лучшего вина из нашего погреба… — Офелия загнула второй палец. — И ужин. Горячий. С мясом, — добавила Груша. — И чтобы мяса было много. — И ужин с мясом, — не моргнув, согласилась хозяйка. — Договорились? — Договорились, — согласилась чародейка, протягивая ладонь. Офелия элегантно вложила свою в её. Теперь глаза Груши горели чистым, незамутнённым азартом. — Веди меня к своему гному-извращенцу. — Он не гном, — загадочно улыбнулась та, поправляя причёску. — Но… да, с характером, как у разъярённого дракона, которому наступили на хвост. В этот момент я бы рекомендовал всем благочестивым читателям не просто сделать глоток воды, а, пожалуй, окунуться в неё целиком. Всем остальным — срочно принять на грудь чего-нибудь покрепче. Далее начинается фрагмент, от которого покраснела бы не просто любая блудница — покраснела бы сама Шаресс, а она, как известно, та ещё затейница. Офелия кивнула вниз, в сторону лестницы, обитой пурпурным бархатом. Бархат впитал в себя столько греха, пота и пролитого вина, что, казалось, мог бы ходить самостоятельно и, вероятно, даже требовать оплату за свои услуги. — Там, внизу… — сказала она вполголоса и скорбно прикрыла глаза. — Живёт наше маленькое чудовище. — Милая, — пророкотала в предвкушении Груша. — После меня даже демоны чревоугодия уходят в отпуск за поиском самооценки. То ли дело до такой перхоти. Роскошный люкс был ослепителен. В самом тошнотворном смысле этого слова. Он был уставлен гигантскими подушками из розового и лилового шёлка. Светился мягким, пульсирующим светом, исходящим от грибов, подозрительно похожих на галлюциногенные, и пахло там как в кондитерской, которую захватила банда эльфов-наркоманов: мёд, хмель, мускус, пыльца и что-то неуловимо подгоревшее. Кажется, в тот миг подгорал чей-то рассудок. Возможно, хрониста. На горе из шёлковых подушек, попеременно пыхтя и напевая похабную песенку про дриаду и очень любопытного совёнка: «…И он заглянул ей в дупло-о-о, а там было так тепло-о-о…», лежала пикси. И на вид, не дадут мне боги соврать, она была концентрированной квинтэссенцией стихии из Фейвальда, разлитой в тару размером с пивную кружку. Волосы цвета варёной малины торчали во все стороны. Розовая кожа блистала золотым сиянием мелких частиц. Глаза, огромные и блестящие, как два аметиста, горели блеском всех известных смертных грехов и нескольких, которые она изобрела лично сегодня утром. На ней не было ничего, кроме пары крошечных сапожек из кожи колибри и такой наглой, самодовольной улыбки, что она считалась за полный комплект брони. — НУ НАКОНЕЦ-TO! — визгнула она, заметив Грушу. Её голос был похож на звон тысячи крошечных стеклянных колокольчиков, которые одновременно бьют тебе калёными иглами по барабанным перепонкам. — Я УЖЕ ДУМАЛА, ЧТО МНЕ ОПЯТЬ ПРИШЛЮТ ЭТОГО УНЫЛОГО БАРДА С ЕГО ЛЮТНЕЙ И ПРОБЛЕМАМИ С ЭРЕКЦИЕЙ! ОН ПЫТАЛСЯ ПОКОРИТЬ МЕНЯ БАЛЛАДОЙ! БАЛЛАДОЙ! Я ЕМУ ЧУТЬ СТРУНЫ НЕ ПОРВАЛА! НА ШЕЕ! Она сорвалась с места, превратившись в малиновую вспышку, и зависла прямо перед чародейкой, бесцеремонно оглядывая её с головы до ног, как будто прикидывала, сколько мяса выйдет с этой туши. — М-м-м. Мамочки, вот это холмики. А вот это — долина! Девочка, ты что, на завтрак гномов жрёшь целиком, не разжёвывая? Тебя прислали меня раздавить или развлечь? А впрочем, ДАВАЙ ОБА ВАРИАНTA! Я НЕ ПРИВЕРЕДЛИВАЯ! — Зовут меня Груша, — лениво сказала полуорчиха, опираясь на дверной косяк. Поза её была воплощением расслабленной угрозы. — А ты, значит, тот самый особый клиент? — Клиент-восторг, детка! Я — Тинкер Фак! — пикси сделала в воздухе сальто, осыпав всё вокруг золотой пыльцой. — Хранительница нефильтрованных удовольствий! Ну-ка, что ты умеешь? Поёшь? Танцуешь? Кусаешься? Или просто делаешь вид, что большая и страшная? Груша не стала отвечать. Вместо этого она сделала то, что умела лучше всего — медленно, как занавес в театре абсурда, распахнула свой кокон для похоти и страданий. В комнате повисла тишина. Даже грибы, кажется, перестали пульсировать. Пикси замерла в воздухе, её хаотичная болтовня впервые дала сбой. Она смотрела на орочью мощь, на щедрые формы, на шрамы и на то, что Офелия деликатно назвала двойной специализацией. На всё. Её глаза из просто больших превратились в огромные, а рот приоткрылся. — Крылья… мне… в зад… — благоговейно выдохнула она. Это было недолгое оцепенечение. Секунду спустя она снова превратилась в малиновую молнию, облетев вокруг Груши. Один раз. Второй. Как акула-оценщик. — ОЙ! — взвизгнула та, резко остановившись на уровне её пояса. — А ЭТО ЧТО ТАМ ТОРЧИТ?! Пикси с жужжанием подлетела ближе и ткнула крохотным, как булавка, пальчиком прямо в то, что не было ни ногой, ни колбасой. — А ЭТО?! А ВОТ ЭТО?! Взмыв вверх, к лицу чародейки, её глаза горели безумием чистого восторга. — ДА ТЫ ПОЛНЫЙ СУНДУК С ДВУМЯ КЛАДАМИ! ЗАКРОЙ ДВЕРЬ! МОЁ! МОЁ! Я ХОЧУ ЭТО НЕМЕДЛЕННО! И пикси атаковала. Это была не прелюдия, а настоящий воздушный штурм. Она спикировала, как разозлённая оса, и со всей своей феерической дури впилась зубами в самый внушительный клад Груши. Зубки у неё, должен признать, были как у маленькой пираньи. Явный след от укуса остался бы даже на стальной кирасе. Груша не вздрогнула. Она лениво опустила взгляд на пикси, которая с рычанием висела на ней, как на качелях, отчаянно работая челюстями. — Ай, — сказала Груша. — Щекотно. У Тинкер глаза вылезли из орбит. От её коронного приёма «Укуса фейри» — барды плакали, дроу просили пощады. А этой… — ЩЕКОТНО?! — взвыла она так, что голос поднялся так высоко, от которого, кажется, треснула одна из склянок в комнате. — ДА Я… Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ЗАСТАВЛЮ МОЛИТЬСЯ СВОИМ ОРКОВЫМ БОГАМ, БОЛЬШАЯ ТЫ МЯСНАЯ КОРОВА! И тут началось настоящее шоу. Тинкер Фак, осознав, что её стандартный набор укус-визг-унижение здесь не работает, пришла в ярость и решила достать тяжёлую артиллерию. Пикси носилась по воздуху, как обезумевшая комета, распаляя себя собственными колкостями и осыпая всё той самой золотой пыльцой. — ЭТО МОЙ СЕКРЕТНЫЙ ИНГРЕДИЕНТ! — вопила она, проносясь мимо её груди. — ДОБАВЛЯЕТ УВЕРЕННОСТИ! Она пронеслась мимо её бёдер: — И ЛЁГКИЙ ЗУД СЧАСТЬЯ В ПРОМЕЖНОСТИ! Пыльца, вихрем кружась в воздухе, оседала на влажной от пота коже Груши, покрывая её тонким, золотистым налётом. И она действовала. Почувствовав, как по телу разливается не просто жар, а острый, зудящий огонь, напоминающий тысячи крошечных, но странно приятных иголок, Бладгрим осознала, что её кожа стала пугающе чувствительной. Каждая пылинка отзывалась в ней, будто кто-то гладил её изнутри. Дыхание сбилось, грудь ходила ходуном, а зрачки расширились, точно у голодной хищницы. — ЕЩЁ! ЕЩЁ! — взвизгивала пикси, входя в раж. — ДА, ВОТ ТАК, ДАВАЙ, ПОКАЖИ МНЕ, ЧТО ЗНАЧИТ ОРКСКАЯ МОЩЬ! РАЗДАВИ МЕНЯ СВОЕЙ СТРАСТЬЮ! Груша глубоко выдохнула. Из утёса, неподвижного и непоколебимого, она превратилась в охотницу, готовую к броску. Её руки метались по воздуху, пытаясь поймать крошечную взбесившуюся пикси, но та, визжа и заливаясь хохотом, ускользала, как искра от кузнечного молота, обжигая смехом и блёстками. — БЫСТРЕЕ, КОРОВА! ТЫ НЕ ПОЙМАЕШЬ МЕНЯ! Я — ВСПЫШКА! Я — СКОРОСТЬ! Я... — Чудесно, — прорычала Бладгрим, чувствуя, как пыльца пробуждает в ней что-то очень древнее и очень голодное. — Надеюсь, она не взорвется от твоих визгов. — ТОЛЬКО ЕСЛИ ГРОМКО СТОНАТЬ! — подмигнула Тинкер Фак. Пикси совершила роковую ошибку, снова спикировав прямо на холмики. Груша, выследив бестию взглядом, когда та была на полпути, не стала её ловить. Вместо того, полуорчиха издала звук, который не имел ничего общего со стоном, точно тектонический сдвиг — низкий, утробный, орочий рык чистого удовольствия, усиленный мощью пикси-магии. Пыльца сдетонировала не огнём, а концентрированным ощущением. Вся комната мгновенно наполнилась столь осязаемым экстазом, что у Тинкер Фак от сенсорной перегрузки свело крылышки. Бестия застыла в воздухе, словно насекомое в янтаре, её глаза закатились, а из рта вырвался тихий писк. Пикси камнем пошла вниз, но Груша была готова, поймав её одной своей большой ладонью, легко, как надоедливую муху. — Попалась, перхоть, — промурлыкала она, поднося руку к лицу. Тинкер Фак лежала на её ладони, крошечная, вибрирующая и совершенно ошарашенная, глядя вверх на Грушу, как на живое воплощение апокалипсиса. — Что… что… что ты собираешься делать, большая мамочка? — пролепетала она, уже не так уверенно. — То, чего с тобой ещё точно не делали, — ухмыльнулась Груша, её глаза горели золотом от пыльцы. — Будем… знакомиться поближе. На этом месте хронист прервался, вылил себе чарку чего-то очень крепкого прямо в глаза, чтобы развидеть происходящее, и написал на полях: «Далее следует сцена, которую моя рука отказалась записывать дословно. Скажем так, Груша продемонстрировала, что её двойная специализация — это не просто термин, а полноценная тактическая доктрина. Я не уверен, что именно там происходило, но в какой-то момент пикси начала говорить на древнем фейском наречии. Кажется, она извинялась. А потом просила ещё». Когда пыль осела (в прямом, переносном и во всех остальных смыслах), Тинкер Фак обессиленно лежала на груди Груши, как мокрая, блёклая тряпочка. Её крылышки мелко подрагивали. Она тяжело дышала, выглядя так, будто её пропустили через мясорубку, потом вежливо собрали обратно, а потом снова пропустили через мясорубку. Для верности. — Детка… — просипела она. — Я… я не знала, что так можно. Я теперь… кажется, понимаю… смысл слов «до смерти»… и «капитуляция». — А я теперь понимаю, зачем ещё нужны крылья, — пробормотала чародейка, аккуратно отцепляя фею от своего соска, за который та мёртвой хваткой держалась последние десять минут. — Чтобы не упасть в обморок от удовольствия. Пикси хихикнула — звук получился сиплый и жалкий. Она отодвинулась и, шатаясь в воздухе, собрала остатки пыльцы, осыпавшейся с неё на холм Груши, в хрустальный пузырёк. — Возьми, заслужила, — сказала она, протягивая флакон, где мерцала чистейшая золотая взвесь. — Свежая. Прямо из… э-э… источника вдохновения. Осторожно, может жечь. — Спасибо, малышка, — чародейка сунула флакон за пазуху (между холмиков, разумеется), чувствуя, как он приятно печёт кожу. — Если ещё раз захочешь поговорить по душам зови. — О-о-о, не сомневайся, милая! — Тинкер снова зависла перед её лицом, и в её глазах, несмотря на смертельную усталость, снова блеснул дьявольский огонёк. — Я теперь официально твой фанат, твой дилер и, возможно, твоя сыпь. Груша усмехнулась, подхватила плащ и направилась к выходу. Из-за спины раздалось: — ЭЙ, ОРКЕСА! ЕСЛИ КТО СПРОСИТ, СКАЖИ, ЧТО ЭТО Я ТЕБЕ ДАЛА ПО ЛИЦУ СВЕТОМ И ЛЮБОВЬЮ! — Обязательно, — ответила Бладгрим, не оглядываясь. — Скажу, что сияла ты… до последнего писка. Так закончилась первая документально подтверждённая оргия между феей и полуорком, завершившаяся алхимическим успехом и моральным крахом здравого смысла. Именно так Груша получила свою «Пыльцу истинной свободы» и, как оказалось позже, лёгкое, но очень заметное золотистое свечение внушительных мест, которое не проходило больше суток и вызывало живой интерес у городской стражи и всех жителей города. Хронист сглотнул, промокнул пером выступивший на лбу пот и продолжил. Груша вышла из подвального люкса, поправляя свой «Кокон», и была уже совершенно иной: она походила на праздничного поросёнка, которого сначала обваляли в мёде, потом в блёстках, а затем выпустили в приличное общество. Золотистая пыльца Тинкер покрывала её сплошным, искрящимся слоем, осев в волосах и на ресницах, сияя в внушительном декольте и проникнув в такие места, куда приличный хронист заглядывать бы не стал. В коридоре её ждала Леди Офелия, нервно сжимая в руке бокал с чем-то очень тёмным и, несомненно, очень крепким. Когда она увидела сияющую Грушу, её профессиональная маска дала трещину. Она моргнула. Один раз. Второй. Потом медленно, будто приняв неизбежное, осушила бокал до дна. — Боги... — прошептала она. — Ты... светишься. — Это побочный эффект, — беззаботно отмахнулась Бладгрим, вытряхивая блёстки из уха. — Так что там с моей наградой? Мелкая, кажется, осталась довольна. Я слышала, как она капитулировала. Трижды. Из-за двери люкса доносилась... тишина. Блаженная, мёртвая, нехарактерная для Тинкер Фак тишина, которую хозяйка не слышала несколько недель — Ты... ты её не... ? — Не съела, — успокоила чародейка. — Просто... утомила. Она спит. Кажется, до следующего солнцестояния. Лицо Офелии озарилось таким облегчением, что она, казалось, сама начала светиться, составляя конкуренцию Груше. Это было истинное облегчение хозяйки, только что избежавшей выплаты огромной неустойки Фейвальду. — Дорогая, — она схватила полуорчиху за руки, оставив на блёстках отпечатки пальцев. — Ты не просто работник. Ты — чудотворец! Офелия протянула ей обещанный мешочек с золотым песком. А затем, к искреннему удивлению Груши, добавила второй, точно такой же. — Это, — хозяйка ткнула в первый мешочек. — Твоя оплата, как договаривались. А это, — она ткнула во второй. — Моя личная, глубочайшая благодарность за то, что она наконец замолкла. — А мясо? И вино? — деловито поинтересовалась Бладгрим, пряча пыльцу в самые недра своего декольте, где мешочки немедленно утонули. — Три самых жирных жареных гуся и бочонок «Старой Язвы» будут ждать тебя у твоего курятника завтра утром! — выпалила Офелия. — А теперь... — Я знаю, — кивнула Груша. — Ухожу… — НЕТ! — полуэльфийка вдруг вцепилась в её плащ. — Возвращайся! Пожалуйста! У нас есть ещё... проблемные клиенты. Эльф-мизантроп, который платит только за то, чтобы его оскорбляли! Разумный гнолл, который... впрочем, неважно! У нас будет абонемент! Скидка! Мы покроем все расходы на... еду! — Я подумаю, — в ответ протянула чародейка, отцепляя от себя мадам и чувствуя себя на пике делового успеха. Вот так, дамы и господа, наша... героиня... превратила засушенный хвост импа и палку колбасы в успешный бизнес-контракт. Экономика Врат Балдура — это нечто, что следует изучать под лупой, и, желательно, в защитной мантии. Выйдя на липкие улицы Нижнего Города, Груша и впрямь сияла, как бордель на ножках. Народ от неё шарахался, даже прожжённые воры и ночные жрицы, смотревшие на неё с профессиональной опаской, спешно уступали дорогу. Одно дело — просто большая и страшная полуорчиха. Совсем другое — большая, страшная, светящаяся золотом полуорчиха, от которой густо пахнет сексом, мёдом и очень дорогими галлюциногенными грибами. Всё шло по плану, катализатор (пыльца) был добыт, а значит, теперь нужно было достать последний ингредиент (с этим не было проблем, в Нижнем Городе всякого добра навалом) и вызывать беса. Но Груша, при всей своей хаотичности, была истинной наследницей своей бабки, свято помня её главный коммерческий завет: «Никогда не трать хорошую курицу на ритуал, пока не узнаешь, окупится ли готовый суп». Ей необходимо было выяснить рыночную стоимость стандартного, кусачего беса, дабы, призвав его, она могла набить цену. Торговаться с алхимиком, уже держа в руках вопящего и брыкающегося импа, — это слабая позиция, а вот прийти с гордым видом и заявить: «У меня есть эксклюзивный доступ к товару. Сколько вы готовы заплатить?» — уже другой разговор. Я вынужден с горечью признать, что в этой женщине внезапно проснулся не просто гурман, а... адова сера, настоящий торгаш. И сие пугает меня куда больше, чем её двойная специализация. Обуреваемая внезапной коммерческой жилкой, Груша не стала ждать утра и в тот же вечер направилась на поиски покупателя. «Ласку Шаресс» она нашла по запаху соблазна. Лавку алхимика она нашла по запаху... неудачи. То была густая, едкая вонь, состоящая из серы, пережжённых волос, варёной капусты (почему-то) и чего-то, что отчаянно пахло застарелой депрессией и ацетоном. Сей букет вёл её в самый тёмный переулок, к самой кривой двери, над которой висела вывеска, пережившая, кажется, три пожара и одно наводнение: «АЛХИМИЧЕСКИЕ ИЗЕСКАНИЯ МАСТЕРА ГРЫМБЛБЛОТА». («Изыскания» было написано с вопиющей орфографической ошибкой, а фамилию «Грымблблот» кто-то явно пытался исправить на «Оглобля»). Груша пнула дверь. Та жалобно скрипнула и открылась. Внутри было... катастрофично. Если «Ласка Шаресс» являлась храмом порядка в хаосе, то там был храм хаоса в хаосе. Повсюду громоздились колбы, реторты и какие-то мутные склянки, в которых плавало что-то мёртвое, что-то живое, и что-то, что ещё окончательно не решило. И всё это булькало, шипело и грозило неминуемо взорваться. За центральным столом, заваленным фолиантами и подозрительной зелёной жижей, стоял он — Мастер Грымблблот. Дварф. Он был ростом чуть выше бедра Бладгрим. Лысый, как коленка, но с бородой такой густой, длинной и неухоженной, будто она жила отдельной от хозяина жизнью. На его носу сидели очки с таким количеством увеличительных линз, что они, казалось, весили больше, чем он сам. Он был маленький. Он был сердитый. Он был идеален. У Груши внутри что-то удовлетворённо ёкнуло. — Я ЗАКРЫТ! — выкрикнул дварф, не поворачиваясь. — У МЕНЯ НЕСТАБИЛЬНЫЙ РЕАГЕНТ! УХОДИТЕ! — Ми-и-илый, — промурлыкала Груша, с грацией осадного орудия наваливаясь на прилавок. Частички с её груди, всё ещё сияющие магией Фейвальда, золотым дождём посыпались на какой-то, видимо, очень важный свиток. — А если я очень аккуратно? Грымблблот замер. Медленно повернулся. Он увидел её… её рост… её формы… её сияние… Его борода нервно дрогнула, а глаза за толстыми линзами превратились в два чайных блюдца. — Именем Морадина, что вы такое?! — просипел он. — ВЫ... ВЫ... БЛЕСТИТЕ! — Такая моя аура, — подмигнула Груша. — ЗАГРЯЗНЕНИЕ! — взвыл гном, отпрыгивая. — Пыльца! Пыльца Фейвальда — враг чистой науки! Она вызывает статическое электричество! Она портит дистилляцию! ВЫЙДИТЕ! НЕМЕДЛЕННО! — Да ладно тебе, коротышка, — Груша, очарованная его паникой, игриво потянулась почесать его за ушами, но дварф увернулся с ловкостью мангуста. — НЕ СМЕЙТЕ! Я... я... Я СМЕШИВАЮ ФИЛОСОФСКИЙ РАСТВОРИТЕЛЬ! ТРИ МЕСЯЦА РАБОТЫ! ОДНА ЧАСТИЦА — И ОНО РВАНЁТ! Груша мгновенно стала серьёзной. Ну, почти. — Ладно, ладно, без рук. Я по делу. Мне нужен прейскурант. — Прейскурант?! — Грымблблот был в ужасе. — Здесь научная лаборатория, а не лавка специй, гигантская вы... женщина! — Сколько стоит бес? — в лоб спросила чародейка, бесцеремонно наклоняясь над главным котлом, в котором булькала та самая зелёная, вонючая жижа. — Маленький. Злой. Кусачий. Для алхимических нужд. Грымблблот, кажется, получил микроинсульт. — Бес?! Вы... вы... зачем вы наклонились над философским растворителем?! — Я прицениваюсь, — невозмутимо ответила Груша, с любопытством вглядываясь в своё золотистое отражение в булькающей жиже. — Так сколько? Десять золотых? Пятнадцать? Колбаса? — ОТОЙДИТЕ! — Грымблблот схватил метлу (которая была выше него) и в отчаянии попытался ткнуть ею в Грушу. — Вы... вы... от вас пахнет! От вас пахнет Фейвальдом! ПИКСИ-СПОРА! И, конечно же, оно произошло. Пока Груша наклонялась, одна-единственная, но очень коварная золотая частица... нет, не упала. Она спланировала. Спланировала прямиком с её щедрого выступа и медленно, как снежинка в безветренную погоду, полетела вниз. Прямо в центр котла. Бульк. Никакого взрыва не было. Было хуже. Жижа в котле перестала бурлить. Она замерла. Потом она стала ярко-розовой. А затем из самого центра жижи медленно поднялся пузырь. Пузырь вырос и обрёл форму рта. — Ну-у-у... приве-е-ет, малы-ы-ыш... — почти пропел из котла томный, булькающий голос, похожий на голос Тинкер Фак, если бы та была гигантским слизнем. Грымблблот выронил метлу. — А я-то ду-у-умало, ты меня никогда не закончишь... — продолжала жижа, кокетливо формируя из себя нечто вроде подмигивающего глаза. — Ты такой... некомпетентный... такой неуклюжий... это так... возбуждает... Дварф издал звук, на который не способно ни одно млекопитающее. Это был вопль ужаса, отчаяния и тотально поруганной науки. — МОЙ ТРУД! МОЙ ФИЛОСОФСКИЙ РАСТВОРИТЕЛЬ! ТРИ МЕСЯЦА РАБОТЫ! — он схватился за свою бороду. — ВЫ ПРЕВРАТИЛИ ЕГО В... В... ПОХОТЛИВУЮ ТВАРЬ! — Ой, — сказала Груша, с живым интересом заглядывая в котёл. — Зато смотри, оно с тобой флиртует! Уже не скучно. И пахнет клубникой! — Я хочу тебя, коротышка-а-а... я хочу твой... раствор... — томно булькнул котёл. — ВОН!!! — взвизгнул Грымблблот, запуская в Грушу первой попавшейся склянкой (к счастью, пустой). — ВОН, ЧУМА СТЕПЕЙ И ФЕЙВАЛЬДА! РАЗВРАТНАЯ ЯЗВА! ЧТОБ ДУХУ ТВОЕГО ПОРОЧНОГО ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО! Вывалившись из лавки Грымблблота, как пробка из бутылки самогона, Груша была полна ярости. Не благородного, холодного гнева воительницы, о нет. Она была в том мелком, пакостном, раздражённом бешенстве, какое бывает, когда ты три часа мариновал мясо, а оно всё равно получилось как подошва. Бладгрим не просто провалила разведку, но, кажется, непреднамеренно создала новую, крайне озабоченную форму жизни. — Нервный! — рявкнула она в пустоту переулка, стряхивая с плаща блёстки. — Злобный! Бородатый! Низкорослый эгоист! Последнее, судя по её тону, было самым страшным оскорблением. Кажется, дварф Грымблблот совершил непростительный грех — он оказался маленьким и при этом вовсе не миленьким. Это был удар по её низкоросло-любвеобильной гордости. Она с силой пнула ближайшую мусорную кучу. Куча жалобно пискнула (кажется, там кто-то жил) и отползла в тень. План «А» — узнать цену, — провалился с бульканьем и запахом клубники. Значит, пришло время Плана «Б». План «Б», как и большинство планов Груши, не содержал ни грамма предусмотрительности, зато гласил: «К дьяволу рынок! Хороший продукт сам знает, как себя продать!». Теперь она хотела призвать беса (самого мерзкого, самого кусачего, самого злобного импа, какого только сможет вытащить из Аверно), засунуть его в бутылку (или в старый сапог) и пойти по Нижнему Городу, как разносчица пирожков, только вместо пирожков у неё будет концентрированная инфернальная злоба. Логика, достойная легенды. Она собиралась заняться «холодными продажами» демонических сущностей. Я почти восхищён. Почти. Для этого ей нужно было место, желательно тёмное и уединённое. Место, где приличный гражданин не стал бы даже... впрочем, в этом переулке приличных и не водилось. Он идеально подходил. Груша забилась в самый тёмный угол, между бочкой с протухшей рыбой и стеной, на которой было нацарапано что-то нецензурное про герцога. — Так, бабуля, не подведи, — пробормотала она, вытаскивая брошюру. Чародейка открыла нужную страницу: «Призыв Мелкого Пакостника. Категория: Бес». Она достала бабкину кость и, присев на корточки, начала сосредоточенно заучивать заклинание. Затем она вытащила хвост импа, который должен был служить приманкой для последнего ингредиента и уже собиралась отправиться на охоту, как вдруг... — Ик... Мил-л-леди? Груша замерла. Из тени, шатаясь и держась за стену, вывалился классический портовый пьянчуга. Небритый, немытый, с носом, который мог бы служить маяком для заблудших кораблей, и амбре, способным убить огра. Он явно искал место, чтобы облегчить свой мочевой пузырь, но вместо этого нашёл сияющую золотом полуорчиху, сидевшую на корточках перед костью, хвостом и книгой. Пьянчуга моргнул. Протёр глаза. — Ик... Селёдочьи потроха... Леди-Блёстка... Вы... вы это... того? Ко-колдуете, что ль? — А тебе-то что, забулдыга? — прорычала Груша, раздражённая тем, что её священный (ну, почти) ритуал прервали. — Проваливай, пока я тебе этот хвост... в твой нос-маяк не применила. Для... ик... навигации. — Не-не, не кипятитесь, миледи-сияние! — пьянчуга испуганно поднял руки, но его осоловелые глаза вдруг сфокусировались. Он посмотрел на её рост, на блёстки, оставшиеся от Тинкер Фак, на кость в её руке, на брошюру… И на его лице отразилось пьяное, благодатное прозрение. — Ик... Так вот ты какая... — прошептал он. — М-магическая нимфа… — Чего?! Я — Груша. И отвали уже! — Ик... Нет! Ты — та, кто мне нужен! Я тебя... ик... искал! Все боги послали мне тебя! И твою... ик... костяную палку! — Мою костяную палку многие хотят, — фыркнула Бладгрим. — Вставай в очередь. И протрезвей. — Да я серьёзно! Ик... У меня... проблема! А ты... — он благоговейно оглядел её. — Ты выглядишь как... ик… блестящее решение! — Проблема? — Груша опустила хвост. Данное слово она знала. Проблемы — почти всегда еда или деньги. — Я — хозяин «Хромого Гоблина»! Ик… В трёх кварталах отсюда. И у меня... слизни! — он выкрикнул сие с такой трагедией, что мог бы играть в театре. — Нет, не так. СЛИЗНИ! Каждый — вот с такого... ик... кота! Они жрут овощи и портят мясо! Они лакают эль из бочек! Они вчера... ик... растворили половник поварихи! Они... организовали конклав! Требуют капустные взносы! Должен признать, слизневый конклав, требующий капустные взносы — новый уровень городского кризиса. — Я пробовал соль, — всхлипывал трактирщик. — Они на ней… ик… только растут! Я пробовал ежей — они ежей... взяли в заложники! Ик... Мне нужен... экзорцист! Мне нужен... убийца! Он трагически уставился на Грушу, потом на её ритуальные принадлежности: — ...И тут ты! Ик... Колдуешь! Ты ж можешь... наколдовать им... смерть? И позлее! Чтоб прям... ВАХ! В голове у Груши что-то щёлкнуло. Громко. То был звук рождения новой, куда более чудовищной идеи. Алхимики? Глупцы. Они покупают сырье. Трактирщики! Вот он, гастрономический рынок! — Так... — медленно протянула она, пряча брошюру. — Тебе нужен... магический слизнелов? — Как воздух! Ик... как рассол! Я... я... я заплачу! Чем могу! Ик... золотом! Пивом! Едой! Много еды! Груша поднялась во весь свой сияющий рост. План «Б» (холодные продажи) был мёртв. Да здравствует План «В» — обратный магический экзорцизм. — Значит, «Хромой Гоблин», говоришь? Слизни? — И... ик... здоровенные многоножки, — жалобно добавил трактирщик. Груша поправила плащ, отчего по переулку снова разлетелись блёстки. — Показывай дорогу, лапуля. — Куда? Ик... — В «Гоблина» твоего, — ухмыльнулась Груша, подхватывая трактирщика под мышку, как мешок с солодом. — Кажется, у меня для тебя есть специальное предложение. И оно будет стоить тебе мешочек золотых, бочку пива и всего того жареного мяса, что у тебя есть на кухне. А слизнелова... слизнелова я призову прямо на месте. Так сказать, с доставкой на дом.