Ведьмы мы

Над головой не святой ореол, а лунный свет венцом грешным сияет; руки в крови по локоть, и под ногтями кусочки чужой плоти. Чифую нервно чешет запястье, оставляя следы алые на бледной коже, бросает кости в костёр — пламя урчит довольно, переливается от красного в голубое и обратно, и лицо девушки разглаживается, когда она глубоко вздыхает, успокаиваясь. Она обмывает руки в реке, краем глаза наблюдая за тем, как из леса бесшумно выбегает волчица, привлеченная запахом крови. Настороженно пригибаясь к земле, она крадётся к остаткам тела, подхватывает крупный кусок мяса клыками и снова скрывается в чаще. Чифую вытирает руки о подол льняного платья, отбрасывает косу светлых волос за спину; вздрагивает, когда вдалеке хрустят ветки и слышатся голоса. Щурится, сжимает кулон на шее в ладони, прислушивается. Знакомый смех заставляет раздражение закипеть в груди, и когда на поляну практически вываливается группа пьяных девиц, Чифую упирает руки в бока и смотрит недовольно, щёлкает языком. Девушки хихикают, держась друг за друга, в их волосах листья и ветки, а платья мокрые и испачканы в тине; одна из них держит в руке веточку шиповника, машет ей на манер флага, подходит к Чифую неровным шагом и за плечи её приобнимает. От нее кисло-сладкий запах вина исходит, смешиваясь с мшистой затхлостью. — Чифую, — бормочет, с трудом слова выговаривает. Пальцами дёргает за косичку игриво. — Ты не рада нас видеть? А Мацуно злится, но пьяное тело не отпихивает даже тогда, когда Шуджи ей шиповник неаккуратно за ухо вкладывает, царапая кожу, шипит только едва слышно. Несколько глубоких вдохов и выдохов, и она поднимает голову вверх, смотрит в разноцветные глаза — аконит слева и янтарь справа — не потерявшие хищный блеск даже от алкоголя. — Вы должны были прибыть ещё час назад. Почему я одна обязана заниматься приготовлениями к ритуалу, пока вы шляетесь непонятно где? Кадзутора, которая все ещё виснет на Кейске, обнимая ее за талию, встряхивает головой, и вороньи черепа, нанизанные на верёвку на ее шее, издают глухой стук; театрально тыкает пальцем в Манджиро, дует губы. — Это все ее вина. Чифую, почему-то, не удивлена. Вздыхает устало, трёт висок, чувствуя, как начинает болеть голова. — Что опять произошло? Шуджи над ее головой фыркает, перебивает открывшую было рот Кадзутору. — Майки захотелось нарвать морошки, и она свалилась в болото. И заодно утянула нас всех за собой. Приоткрыв рот, какое-то время Мацуно молчит, а затем медленно качает головой, не желая вдаваться в подробности. Спрашивать, почему они пьяные, девушка тоже не стала, для своего же спокойствия. Больше времени на разговоры нет, и она тянет всех на поляну — потому что до прибытия шабаша остаётся от силы час, а ничего ещё к приему гостей не готово. Командным тоном раздав всем указания — и слушая недовольный бубнеж при этом — сама Чифую над огнем ставит котел, заваривая в нем дубовую кору и жимолость, ландыши и волчье лыко; отвар получившийся разливает по чаркам, сама едва губы смачивает. Наблюдает паралельно за чужой работой, чтобы никто отлынивать не смел: Майки шатёр возводит, шутками с Кейске перебрасываясь; Кадзутора руны защитные чертит на деревьях, ограждая место от чужих любопытных глаз и зверья лесного. И только Шуджи, протрезвев после нескольких глотков аконитовой настойки, прогуливается у реки, взгляд за горизонт устремив, но её Чифую трогать не собирается. У всех ведьм был свой особенный дар, и по скромному мнению Чифую, Ханме достался самый отврательный — шепот слышать через трещину в изнанке. А потому она всегда была словно не от мира сего, говорила вещи странные и порой жуткие, мертвецам вторя. Вот и сейчас, видимо, вслушивалась в голоса тихие из глубин темных вод, улыбалась чему-то своему; Мацуно касается ее плеча кончиками пальцев, привлекая внимание. Шуджи не вздрагивает, только слегка голову набок наклоняет: — Они скоро будут. Чифую кивает, и все за столом каменным собираются в ожидании. В скором времени то тут то там над лесом появляются темные силуэты, и ведьмы со своих мётел ловко спрыгивают. Девушка приветствует всех новоприбывших отваром горячим и кусочком хлеба, всё по традициям; дары принесенные на алтарь складывает — от свежих органов человечьих до звериных черепов и шкур. Когда шабаш наконец-то в полном составе собирается, над поляной начинают песнопения разноситься, а девы с себя скидывают платья, обнажая тела взору царя ночного. Они пляшут у костра всю ночь напролет, распивают вино из белладонны, закусывая сырой плотью; обряды проводят, гадают — кто на костях птичьих, а кто своим даром в будущее заглядывает. Перед рассветом самым Майки кинжал ритуальный достает, и они по очереди ладони режут, кровью наполняя медяную чашу, а после преподносят ее Хозяину своему темному, выливая на алтарь. Ждут в тишине благословения, и когда всё алое впитывается в камень без следа, ощущают жар в груди, свидетельство их связи с ночью. С первым лучом солнца поднимают одежды с покрытой росой травы и как ни в чем не бывало разлетаются снова по всему континенту, прощаясь до следующего года. Чифую смотрит, как все ее подруги в утреннем тумане скрываются, и не может не испытывать лёгкого сожаления, но у каждой ведьмы свой путь по жизни — кто в знахарки, как Мицуя, подался, а кто, как Хайтани, при короле некромантией промышляют. Сама Чифую свою деревню уже пятнадцать лет охраняет, вместе с Кейске и Торой, и менять деятельность не собирается, только иногда жалеет, что так никогда и не сможет мир повидать, но от судьбы никуда не деться. Сидит, закутавшись в медвежью шкуру, наблюдая за тем, как встаёт солнце, пока Тора дремлет, калачиком свернувшись и уткнувшись носом в бедро уставшей Кейске. Шуджи тоже все ещё здесь, прислонилась спиной с спине Чифую, мурлычет себе под нос что-то из песен бардовских, да таких старинных, что их только мертвецы и знают — их пальцы переплетены, руки Ханмы холодные, но Мацуно комфортно как никогда. — Останешься до следующего шабаша? Вопрос глупый, потому что у Ханмы тоже своя жизнь, и она сама — ветер вольный, но Чифую спрашивает все равно, теребя свободной рукой веточку шиповника за ухом. Шуджи медленно качает головой, смеётся глухо. — До следующего шабаша? Вряд-ли. До следующего полнолуния? Возможно. Этого Чифую недостаточно, но она давно уже привыкла довольствоваться малым, поэтому только улыбается солнцу, щуря глаза. — Только уходя — не забывай возвращаться. Шуджи чуть сильнее сжимает ее пальцы. — Тебе нужно только позвать. Твой шепот я услышу даже сквозь бесконечный гул голосов мертвых. С тихим смешком Мацуно наконец расслабляется и закрывает глаза. Ведь её дар — чувствовать ложь — не звенит колокольчиками на ветру, а молчит подобно покойнику. Под песни о проклятых розах и возлюбленной Полуночи, ведьма погружается в сон, зная, что ничто не побеспокоит ее покой до следующего восхода луны.