Закон циркуляции

      1.       Состояние странное, почти сомнамбулическое. Рубежи мироздания на ощупь нереальны, будто сознанием приходилось бродить в летаргии или дурном сне, пока тело волочилось по выжженной солнцем травяной мулине.       Каз, напрягшись, прислушался к округе. Щенок тем временем доверчиво лизнул его ладонь, — голую, подавно без перчатки — и он отдёрнулся, точно его насильно выдернули из забвения. Тревога мимолётная, вспыхнула и отцвела в одно мгновение: в Кеттердаме — в обтрёпанном и пыльном подоле вселенной, именуемом себя центром торговли — жизнь кипела до того оглушительно и вульгарно, что в этой деревушке даже собственные мысли порой чудились чем-то запредельно громким.       В детстве было точно так же.       В детстве трава точно так же доходила до колена, а по весеннему воздуху витали благовония первых крокусов.       В детстве лишь атмосфера была иной, совсем не такой, как сейчас, и лишний раз Каз мотал головой, будто доселе слонялся под гипнозом, потому что в какой-то миг расслышал призрачное дребезжание мальчишеского смеха. Беззаботного, юного, затягивающего туда, где ему быть не стоило (глупо, конечно: физически он уже там, но жизнь шутница весьма скудная, раз он в том месте, откуда его история и началась).       — Каз, — раздалось со второго этажа. — Всё хорошо?       Вопрос на миллион, если не больше. Он нередко задавал его себе на протяжении последних восемнадцати лет, но всякий раз мялся перед самим собой, а ответ блуждал где-то за межой его гениальности.       Каз поднял взгляд на Инеж, смотревшую на него с окна, и ободряюще улыбнулся.       — Да, госпожа Ритвельд, всё хорошо.       Всё ведь правда хорошо, разве нет?       2.       Старый дом Ритвельдов, располагавшийся в нескольких кварталах от Лижа, сохранил в себе почти всё. Каз и сам не знал, рад ли он существованию этого многогранного «почти». Милый и уютный домишко, в котором много лет назад жил вдовец с двумя сыновьями, а теперь и две души, связанные обручальными кольцами — он служил незримой границей прошлой жизни и новой.       В новой Каз Бреккер стал легендой, а женщина, чьи волосы он в минуты единения мягко перебирал, никогда не была Призраком. Эти люди давно обратились в страшные сказки, которыми Бочка по вечерам пугала выращенных в трущобах детей. Это не его игорный дом сейчас набит посетителями, крутившими Колесо Маккера или пытавшими шкодницу-удачу у «Ежевики на троих». Это не её корабль навеки унесли из Керчии вздыбленные барашки синих волн, чтобы свергать нахальных работорговцев без капитана.       Они оба до воя скучали, но жертва — властью, мечтами, наконец-то достигнутой целью — была необходимой и, главное, оправданной. То, на деле, и не жертва: простая сделка с жизнью и громоздкая услуга с её стороны, чтобы они были вместе, не боясь, что одного из них расщепят в кровь и кости.       — …и поэтому тут вряд ли может быть что-то интересное.       Каз каторжно прокашлялся в сжатый кулак, никак не ожидая, что, только он откроет старый сарай, как навстречу ему выпорхнет из черноты настолько высокий шлейф пыли. В уголках глаз выступили слёзы, а в поле видимости загарцевала рябь бликов от полуденного солнца, но даже в этом хаосе он привычно разобрал, как бесшумно Инеж подходила ближе.       — Не иди, — остановил её Каз, предостерегающе выставив перед ней руку. — Слишком пыльно. Не уверен, что найду здесь что-то интересное.       — Дверь открыли, пылью подышали, — Инеж беспечно пожала плечами, послав ему лёгкую полуулыбку. — Думаю, нет смысла прерывать начатое.       Намеренно-страдальчески вздохнув, Каз нырнул в полумрак сарая. Внутри сыро и затхло, пропахло заплесневевшими от неправильного хранения зёрнами, что нарушало цветочную идиллию деревни, но он мужественно справился с этой преградой, вспомнив, что в каналах Бочки порой пахло намного хуже.       В углу, под накренившейся подбитой стремянкой, одиноко возлегла картонная коробка. В ней могли лежать безделушки вроде колье из подбитых искусственных бриллиантов, которые носила бы предыдущая хозяйка дома, могли валяться картины неизвестного художника, удобрения и атрибуты для садоводства — да что угодно, вплоть до того, что коробка была абсолютно пуста, но Каз, действуя по неведомому зову, всё равно вцепился в неё взглядом, горячо и кратко, и после недолгих раздумий вытащил находку на солнечный свет.       — Может, прошлые хозяева оставили тут ненужные вещи, — вслух предположил он, осторожно, стараясь не потревожить больную ногу, садясь на траву. — Или заначку, о которой они успешно забыли.       — Надо будет вернуть, — не требующим препирательств тоном отсекла Инеж.       Каз же что-то задумчиво промычал в ответ.       — Деньги не терпят к себе такого безответственного отношения, дорогая, — скаредно, истинно-керчийской пылкостью усмехнулся он. — Думаю, я позабочусь о них лучше филь, которые так сорят ими. Но ты не беспокойся: возможно, я слишком много воображаю, а в коробке вовсе не двадцать миллионов крюге.       Крышка отворилась с ожидаемой лёгкостью, и первым делом Каз удивился, что над ними не взлетело до небосвода кварцево-серое облако пыли.       Инеж же сначала заинтересованно оглянула вещи, небрежно разбросанные в кучу, после чего принялась их с почти детским интересом изучать, уже отложив в сторону безобразные полосатые галстуки — такие, за которые в Кеттердаме непременно ткнут пальцем и крикнут: «о, деревенщина!» — и потрёпанный черепаховый портмоне.       — Старые масляные краски, — вслух огласила Инеж, держа несколько выжатых тюбиков. — В Кеттердаме я таких не видела. Возможно, их в здешней лавке купили. О, посмотри, — с энтузиазмом продолжила она, взявшись за новую находку, и сердце Каза в тот час же больно стиснулось. — Тут и кисти есть. Кажется, бывший хозяин был художником. Ну, или же любил рисовать на досуге.       Каз взял одну из них, дрожаще и судорожно, и поднёс ближе, как если бы держал влажный кровавый обрубок руки (да и ту, впрочем, он бы держал с большей невозмутимостью).       Следом и исторг на вздохе:       — Это кисти Джорди, — с непонятной эмоцией, насилу напоминавшей безразличие. — Краски он получил от отца.       Сделав вид, что не услышал приглушённо-сочувствующего «ох», — или же и впрямь не услышав за прорвой мыслей — Каз потянулся за следующей вещью.       Туго сплетённый венок из искусственных маргариток — он бы узнал его из тысячи, пусть никогда и не видел того, кто их создавал.       — Отец рассказывал, что мать очень любила заниматься рукоделием. Говорил, что она зарабатывала только так. О другой работе ей и слышать не хотелось, — с небывалой лёгкостью говорил Каз, не веря: когда-то для него тягостью было рассказать Инеж о Барже Жнеца и собственном детстве, проведённом вовсе не в Кеттердаме, а далеко от этого порочного города. — А это наше старое седло. У нас когда-то был конь, но его тоже пришлось продать, когда Джорди решил перебраться в столицу. А это…       И так он вынимал вещь за вещью, вторгался в старое и забытое, рассказывал, позволял Инеж переступить через ту черту, через которую он её позабыл впустить. Грязный игрушечный медведь, которого он до шести лет тащил то в озеро, то на дерево, сконструированный из сломанных вилок слон, — или же некто, едва напоминающий слона — которым он однажды чуть не выколол Джорди глаз, маленький стеклянный шар со снегом, который их отец привёз в юности из Джерхольма — и Каз вдруг на мгновение ока поверил в то, что сам придумал. Поверил, что никакого Кеттердама в его жизни не было, что Каз Бреккер — это лишь чудище, с которым у него одинаковые только имена, а Призрак, согласно легенде, давно умчалась из этого порочного государства навстречу свободе и ветру. Поверил, что вся его жизнь, с самого первого до сегодняшнего дня, была проведена здесь.       На дне, самым последним, валялся крохотный обруч. Каз поначалу не придал ему значения, но, возвысив, дав лучам солнца пасть на него, дрогнул и на секунду замер.       — Фамильное кольцо Ритвельдов, — коротко оповестил он, держа столь знакомую вещицу на ладони. В его детстве та выглядела куда презентабельнее и могла сравниться с кольцами из ювелирных лавок столицы, но отныне, закрытое на годы в коробке, серебро некрасиво потускнело, а маленькая капля рубина посередине более не вызывала того животрепещущего замирания.       Инеж подхватила его ладонь своей, другой ручонкой аккуратно согнув его пальцы, так, что рука Каза теперь сжимала кольцо мягкой хваткой.       — Это связь с предками, — подметила она, и Каз бегло вспомнил, сколь много такая связь значила для сулийцев, утерявших своих родных. — Позаботься о нём, чтобы больше никто не бросал его в тёмном сарае.       Каз качнул головой, слабо улыбнувшись.       — Я услышал эту историю один раз, но запомнил на всю жизнь: это кольцо сделали по заказу моего прапрадеда, в те времена, когда Ритвельды ещё значились богатой семьёй в Белендте. Он подарил его моей прапрабабушке, когда делал ей предложение. А потом прадед подарил его своей жене. После — мой дед, который решил, что в деревне ему жить будет лучше, чем в поместье, а после него и мой отец, — он вдруг взял её ладонь, так осторожно, как если бы в него вальяжно пало воробьиное перышко, и поднёс кольцо ближе. — Следующим должен был быть Джорди, как старший, но теперь… я… ты следующая госпожа Ритвельд, Инеж, и я бы хотел, чтобы это кольцо отныне принадлежало тебе.       И округ погрузился в стазис.       Казу привиделось, что она затаила дыхание, и отдёрнул себя: не слишком ли спонтанным был его вердикт о судьбе фамильной драгоценности?       — Ты уверен? — спросила Инеж, не ломано, не сбивчиво, почти уверенно. — У меня ведь есть уже обручальное кольцо.       — Ты можешь носить это вместо того, которое я тебе раздобыл, — по-житейски, так непохоже на него расслабленно и с душевным подъёмом, изрёк Каз.       — Которое ты мне украл? — игриво уточнила она.       — О, знаешь, — добродушно хохотнул Каз, — я вышел таким расстроенным из ювелирного магазина, не найдя для тебя подходящего кольца, что, увидев одно такое на пальце какого-то фили, сразу сказал себе: «да оно же было сделано для моей невесты!»       Его энтузиазм был по-истине заразен, и Инеж, засмеявшись на то, как буднично звучали его нелепо-забавные истории о воровстве, тут же позабыла все бывалые вопросы.       Серебристый круг улёгся ей на указательный палец.       — В таком случае, — проворковала она, и Каза в тот час захлестнуло тёплой волной, смывающей все гнетущие воспоминания о непоправимом прошлом, заполняя чем-то более светлым и прозаическим, — я хочу носить их обоих. Какая из меня жена, если я буду держать в пыльном углу то, что мой муж добыл с таким трудом, или откажусь от того, что ему так важно?       Инеж потянулась, чтобы любовно поцеловать его в лоб.       Рано утром Каз, приоткрыв глаза, даже в осоловелом сюре различил, как озорно переливались на свету серебро, рубин и золото на её пальцах.       3.       — Тебе не тяжело будет так часто взбираться на второй этаж?       — Спрашивает человек, у которого уже четырнадцать лет как вывихнута нога.       — У нас немного… разные положения, дорогая жена. И твоё…       — Каз, я едва подошла к третьему месяцу.       На втором этаже так и осталась старая люлька, — по всей видимости, у прошлых хозяев пополнение в семье явление было не редкое — и как-то раз, когда к ним прибыл погостить Джеспер, Каз занял Инеж прогулкой с собакой и закрылся с гостем в детской комнате. Когда Инеж вернулась, люлька была уже совсем новой, отремонтированной проворной рукой фабрикатора и почти неузнаваемой.       Каз испустил обречённый вздох.       — Слушай, — проворчал он, потирая пальцами переносицу, — я позову Пима и Красного Феликса, если надо, чтобы они перетащили кровать со второго этажа на первый. Этим лентяям всё равно пора бы напомнить, что жизнь не сахар.       — Во-первых, оставь в покое Отбросов, а, во-вторых, твоя жена в свои лучшие годы и не такое проделывала, поэтому она ещё вполне в состоянии подняться по лестнице и не сломать себе кости, — принялась назидательно причитать Инеж. — Но я буду признательна, если ты пойдёшь со мной.       — Чем-то помочь?       — Почти, — неуверенно кивнула она, лишь отчасти соглашаясь. — Просто побудь со мной. Тормунд, конечно, очень милый, но тебя вряд ли заменит.       Маленький бордер-колли, точно поняв слова хозяйки, обиженно-ревниво заскулил.       Каз молчаливо пошёл за ней. Ещё с их сумасбродной юности всё было наоборот, и это Инеж следовала за ним верной тенью, чтобы в тень ту обратиться, но время сделало своё дело, и теперь Каз брёл за ней живым щитом, когда в прерогативе его было выступать оружием.       В комнате они, запечатав миг спокойствия в деревянных стенах, улеглись на кровать. Поёрзав недолго, пытаясь удобно притереться, всё-таки свернулись на подушках. Голова её улеглась Казу на грудь, пока пальцы взломщика выверенно расплетали тугую вязь косы, разметав по её спине и плечам чёрные паутины волос.       И за то время — ни слова.       Длань Каза скользнула вниз, миновав талию, и аккурат улеглась на насилу выпирающий живот.       Рука Инеж, маленькая и хрупкая, — быть может по той причине, что в ней не лежал кинжал — ласково улеглась ему на ладонь, и сама она на глухом выдохе усмехнулась.       — Ещё рано, чтобы почувствовать шевеление. Ребёнок только развивается, — без капли сомнений оповестила Инеж.       Каз, не проронив ничего, кивнул.       Ребёнок.       Столь простое слово, придававшее огорошившей правде фантомные очертания. Ни имени, ни примитивного «мальчик-девочка, сын-дочь». Просто ребёнок. Просто кто-то, кто появится через шесть месяцев, кто будет смотреть на мир его или Инеж наивными глазами, кого придётся защитить от непростительно-грязного нрава Керчии.       Каз тоже был ребёнком. Формально он им оставался даже тогда, когда пришлось возглавить команду для врыва в Ледовый Двор и подставляться под удары разъярённой банды, норовившей наживую вырвать ему рёбра, но в те годы он плевал на формальности и высокомерно низвергал все её каноны до бесцветного крошева. Возможно, через шесть месяцев, лишь взяв ещё не родившегося ребёнка на руки, он резко осознает, насколько ужасна была его юношеская небрежность, а все давние аргументы о выживании и мести канут и утеряют смысл.       Рука, которой Каз старался нащупать отклик ещё не сформировавшегося чада, дрогнула.       Ребёнок был великой и незапланированной неожиданностью, за которой последовала наспех устроенная свадьба — если тайную роспись в соседнем городе можно назвать свадьбой — и переезд в деревню. Неожиданностью, после которой прошлой жизни не существовало. После которой прошлая жизнь, со стуком игральных костей и шёпотом солёных волн, осталась где-то за ими же воссозданной межой.       Каз подвинулся, целуя её в выпирающую косточку ключицы.       — Ты скучаешь по морю, — не вопрос, обыкновенная констатация факта.       Инеж насилу заметно прикусила нижнюю губу.       — Порой я вспоминаю его, — честно созналась она. — Вспоминаю, как оно несло «Призрака» от Керчии до Равки и наоборот. Скучаю, Каз, я не стану этого отрицать, но я бы не променяла полученное на то, чтобы снова стать охотницей на работорговцев. Это… было бы вечной войной, в которой я бы потеряла тебя.       Каз прижал её к себе, уютно зарывшись в гнёздышко надплечья, и Инеж приглушённо хихикнула, когда холодный нос мужа провёл линию по её шее. Она развернулась, двинувшись к нему, прильнув вплотную, обняв, пока то ещё было возможно, и Каз с жадностью, ведомой лишь истинному керчийцу, поцеловал её, вспоминая: когда-то то — она, такая прекрасная в своей безмятежности, счастливая в его руках — являлось ему мечтой, запретной и невозможной.       Они оба скучали по тому, что осталось за многозначительным «раньше».       Они оба скучали по тому, что знаменовалось прошлым, каким бы мраком ни кутала его судьба.       Но вопреки тому сейчас, в тугом переплетении незыблемой любви настоящего, они бесконечно счастливы.       4.       Небо залило плодовитую землю насыщенным цветом, поливая своим светом далёкие от их дома канареечные поля, а сидевший подле окна Каз Ритвельд мог звать себя счастливым без всякого хвастовства и лукавства, пусть за спиной и не трещал под тяжестью кучи крюге пузатый шкаф. Там, в будущем, ловко скрывающем оставшиеся шесть месяцев — горные хребты неизведанного, по которым не пройти, не споткнувшись хотя бы пару раз. Каз спотыкался за свои годы не единожды, ещё чаще — помогал (вынужденно) подниматься другим.       Маленькая идиллическая гавань, в которой им суждено прожить остаток жизни, ещё ни разу не казалась такой родной.       Однажды он позволит собственной тени исчезнуть и стать кем-то, кого прекратят терзать реалии прошлого. Однажды он потреплет по щеке их с Инеж ребёнка, перестав озираться в опаске, что за ним кто-то да следил. Однажды он, быть может, расскажет, почему в их семье Кеттердам помечен чернильным крестом на метафоричной карте. Однажды он, возможно, перестанет держать старую трость за семью замками, будто некто зайдёт в дом и, увидев знакомый атрибут, непременно огласит о том на всю столицу и поставит их родню под прицел врагов.       Но сейчас Каз будет крепко держаться за остатки самообладания и глядеть на Инеж, игравшую с весело тявкающим Тормундом, и обещать себе сделать для неё — и ребёнка, конечно же, ребёнка — всё, что в его силах.       Фамильное кольцо Ритвельдов как будто блеснуло в ответ на его мысли.