Боль, которую я полюбил...

Предисловие: О тех, кого свела нечистая сила Это мир, где страх пахнет дешевым воском от поминальных свечей и кислым потом запертых на ночь ставней. Мир, в котором чума не просто болезнь, а состояние души, разъедающее изнутри, оставляя после себя лишь прах надежды и яд предрассудков. В таком мире выживают по-разному. Одни забиваются в норы, другие – надевают маски. Знакомьтесь, Пик. Фиолетоволосый уродец с рожками, которые он прячет под капюшоном, чтобы не пугать добрых горожан и не привлекать внимание охотников на нечисть. Живет на кладбище, в склепе, откуда выгнил кости предыдущего постояльца, потому что нормальные люди в своем трезвом уме не будут терпеть такого соседства. Характер – медленный фитиль, ведущий к бочке с порохом. Силен не мускулами, а яростью, которая заставляет его бросаться в драку, даже если противник – ветряная мельница с зубастой ухмылкой. Его лучший друг – Куромаку, местный зануда в пенсне, который верит, что любую проблему можно решить с помощью логики и толстой книги. Пик над его умствованиями посмеивается, но в тайне ценит – хоть кто-то не тычет в него пальцем и не швыряет камни. Он – тень на окраине, призрак, который предпочитает, чтобы его не замечали. А теперь – Джокер. Бродячий клоун с салатовыми кудрями до плеч и парой выпирающих клыков, которые никак не вписываются в образ веселого шута. Прибыл в этот мрачный городишко на телеге, пахнущей сеном и смертью, с одной целью – развлечься. А заодно – спрятаться. Потому что за его спиной не просто фокусы с исчезающими монетками, а самая что ни на есть настоящая магия. Тайная, запретная и чертовски мощная, пахнущая озоном и жженой плотью. Он – шторм в обличье арлекина, и ему до смерти надоела серая скука этого мира. Он не прячется, как Пик. Он насмехается, надевая самую яркую маску из возможных. Они – порох и искра. Они – беда, ждущая своего часа. И их встреча неизбежна. Городок, пахнущий чумой и страхом, стал для них ареной. Пик просто хочет, чтобы его оставили в покое. Джокер – чтобы ему стало весело. Их дороги вот-вот пересекутся. И хуже этого не может быть ничего. Потому что, когда сталкиваются два одиночества, одно – тихое и ядовитое, другое – громкое и всесокрушающее, рождается не дружба, а пожар. Сама часть: Воздух в городишке под названием Мглистый Берег всегда был густым и неподвижным, словно болотная жижа. Он впитывал в себя все запахи: вонь тухлой рыбы с причала, сладковатый дымок горящих на окраинах трупов, умерших от лихорадки, кислый аромат немытых тел и страха. Страх здесь был самым устойчивым запахом. Он въелся в стены домов, в дерево мостовых, в самые поры людей, сделав их лица серыми и угрюмыми, а взгляды – пустыми. Именно в этот день, когда небо затянуло свинцовой пеленой, обещающей дождь, который никогда не шёл, на главную площадь Мглистого Берега вкатилось пятно невыносимо яркого цвета. Джокер. Он появился будто из ниоткуда, в разорванном камзоле всех цветов радуги и в стоптанных разноцветных башмаках. Его салатовые кудри пружинили с каждым шагом, а на лице застыла широкая, до боли неестественная улыбка. Он шёл, размахивая тростью с приделанной к ней звездой, и его тёмно-синие глаза с вертикальными кошачьими зрачками жадно впитывали окружающее убожество. «Ну и дыра, – мысленно констатировал он, внутренне хихикая. – Идеальное место, чтобы зарыться. Или чтобы всколыхить это болото. Пожалуй, начну со второго». Толпа расступалась перед ним нехотя, как перед прокажённым. Женщины хватали за руки детей, которые не тянулись к клоуну, а замирали, инстинктивно чувствуя исходящую от него опасность, острую, как лезвие бритвы, спрятанное в бархате. Мужчины косились исподлобья, сжимая кулаки. Смеха не было. Было молчаливое, тягучее недоверие. На другом конце площади, в своей привычной нише между лавкой гробовщика и заколоченной таверной, стоял Пик. Он вжался в стену, стараясь стать частью тени. Его чёрная поношенная кофта, надвинутый на лоб капюшон – всё это было его бронёй. Отсюда, из своего укрытия, он наблюдал за жизнью, которую ему было не позволено проживать. Он видел, как торгуются на рынке, как встречаются влюблённые, как ругаются пьяницы. И он ненавидел это всё. Ненавидел тихой, выжженной ненавистью, которая годами копилась в нём, как яд. Появление клоуна стало для него таким же раздражителем, как скрип ножа по стеклу. «Ещё один придурок, – с отвращением подумал Пик. – Решил, что его улыбка может растопить лёд в этом аду». Он уже собрался развернуться и уйти назад, на кладбище, в свой склеп, где его единственным собеседником были крики воронов, как вдруг его взгляд – чёрный, полный немого презрения – встретился с взглядом клоуна. Это было не мимолётное скольжение глаз. Это был удар. Взгляд Джокера был острым, пронзительным, живым и абсолютно безумным. В нём читалось не просто любопытство, а узнавание. Будто он смотрел не на странного паренька в капюшоне, а на давно разыскиваемый экспонат для своей коллекции. Что-то ёкнуло внутри Пика, сработал древний, животный инстинкт жертвы, почуявшей хищника. По спине пробежали мурашки. Он резко, почти судорожно, отвёл глаза и сделал шаг прочь от стены, желая только одного – исчезнуть. И в этот самый момент, когда его нога уже была в движении, Джокер, не переставая улыбаться толпе, щёлкнул пальцами. Звук был тихим, приглушённым гомоном площади, но крошечная, невидимая для обывателя искорка магии – серая, как дым, – рванулась под ноги Пика. Камень под его ботинком будто ожил, дёрнулся, превратившись на мгновение в скользкую, мокрую поверхность. Пик, не ожидая подвоха, поскользнулся на только что материализовавшейся из ниоткуда банановой кожуре – дешёвый, пошлый трюк, но чертовски эффективный. Он полетел вперёд, снося по пути деревянный лоток старой торговки. Полетели во все стороны яблоки, словно красные мячики, раздался звон разбитой глиняной кружки и отчаянный, визгливый крик старухи. Он кубарем покатился по грязным, ухабистым камням, пытаясь ухватиться за что-то, и в итоге шлёпнулся прямо у разноцветных башмаков клоуна, подняв целое облако пыли и дорожной грязи. На секунду воцарилась оглушительная тишина. А потом – робкий смешок. Другой. Третий. И вот уже вся площадь сотрясалась от хохота. Над ним смеялись. Над ним, Пиком, чей гнев был единственной валютой, которой он платил этому миру, его единственной защитой и оружием. Унижение обожгло его изнутри, как раскалённое железо. Он поднял голову. Капюшон слетел, открыв бледное, перекошенное яростью лицо, и те самые маленькие, изогнутые рожки, которые он так тщательно скрывал. Но это было ничто по сравнению с его глазами. Чёрные, как смоль, белки за несколько секунд налились ядовито-алым, густым цветом свежей крови, а зрачки сузились в тонкие, вертикальные щелочки, как у разъярённого кота. В этом взгляде была не просто злость. Была первобытная ярость, обещающая тотальное уничтожение. «Охренительно», – прошептал Джокер, загипнотизированный этим превращением. Его игра превзошла все ожидания. Он склонился над Пиком, его салатовые кудри почти касались его испачканной щеки. Запах пыли, пота и чего-то дикого, звериного ударил ему в нос. – Ну что, котёнок, – голос у него был низким, бархатным, с приятной хрипотцой, совершенно не подходящим клоуну. Он звучал интимно, будто они были старыми знакомыми. – Неловко споткнулся. Ищешь внимания? Ну, ты его получил. Пик рычал. Буквально. Глухой, животный рык вырывался из его сжатой глотки. Он попытался вскочить, оттолкнуться, но Джокер непостижимым, почти воздушным движением поставил носок своего башмака ему на грудь, прижимая к земле. Казалось, это был просто игривый, небрежный жест, но давление было таким, что у Пика перехватило дыхание, и в ушах зазвенело. Он почувствовал невероятную, скрытую силу в этой худой фигуре. – Отвали, уёбище! – просипел он, пытаясь сбросить ногу, но та будто вросла в землю. – А какой у нас грязный ротик, – покачал головой Джокер, и его длинные клыки, обычно скрытые улыбкой, блеснули в тусклом свете. – За такое надо наказывать. Но я сегодня добрый. Подарю тебе шоу. Считай, это мой подарок новому знакомому. Он выпрямился, снял ногу с Пика и, грациозно поклонившись ошеломлённой толпе, запустил в небо сноп ослепительных искр. Они взмыли вверх, как ракеты, и рассыпались в небе тихим, хрустальным перезвоном. Началось представление. Джокер плясал, пел хриплым голосом непристойные песенки, вытаскивал из-за уха зрителей несуществующие монеты, а из своего рукава – живых, испуганно чирикающих воробьёв. Карты в его руках оживали, кружась в причудливом вальсе. Он создавал иллюзии: на миг над площадью пронеслась стая разноцветных драконов из дыма, а из фонтана брызнули не вода, а искрящийся эль. Народ, сначала настороженный, постепенно оттаял. Заворожённо, с открытыми ртами, они смотрели на это чудо, забыв про упавшего паренька с рожками, про свой страх, про свою убогую жизнь. Пик между тем поднялся на ноги, дрожа от унижения и бешенства. Вся его сущность требовала немедленной мести. Его чёрные глаза с алыми зрачками были прикованы к фигуре клоуна. Он не знал, как тот это сделал, но был абсолютно уверен – это его рук дело. Рук? Нет, его, чёртовой, магии. Только колдовство, такое же грязное и подлое, как и он сам, могло быть таким... наглым. Оно не было похоже на грубые заклинания деревенских ведьм. Оно было игривым, ядовитым, насмешливым. – Я тебя убью, – тихо, но чётко пообещал он, но его слова потонули в громе аплодисментов и восхищённых возгласов. Гнев кипел в нём, требуя выхода. – Слышишь, крашеный мудак? Я тебя убью! Джокер, раскланиваясь, обернулся на его шёпот, будто тот прозвучал у него прямо в ухе. Его взгляд снова встретился с горящим взглядом Пика. Он подмигнул. И один его глаз, тот самый, что с вертикальным зрачком, на мгновение вспыхнул ярко-голубым, как бездонное небо, светом, и так же мгновенно погас. Пик отшатнулся, будто получив пощёчину. Ледяная струя страха на миг пронзила раскалённый шар его ярости. Он всё понял. Это не просто шут. Это не просто колдун. Это что-то гораздо более странное и опасное. Нечто, для чего не было названия в его скудном словаре угроз. Он натянул капюшон на голову, снова скрывая рожки и свой позор, и, пуляя в толпу и в ухмыляющегося клоуна взглядами, полными чистой, неразбавленной ненависти, заковылял прочь с площади. Он чувствовал каждую ссадину на своих руках, каждую каплю грязи на лице. И он чувствовал на своей спине его взгляд. Тяжёлый, цепкий, влажный. Будто прилипшая пиявка. Джокер смотрел ему вслед, всё так же улыбаясь, ловя летящие в его шляпу медяки. Но его мысли были далеко. Представление закончилось, толпа медленно расходилась, возвращаясь к своей серой реальности, но в душе Джокера бушевал праздничный салют. «Фиалка... Красноглазик... Мой личный разъярённый котёнок, – ворочались в его голове сладостные мысли. – Какое счастье, что я приехал в эту богом забытую дыру. Я думал, мне придётся сойти здесь с ума от скуки. А оказалось... Наконец-то появилось ради чего жить. Ради чего играть». Он сунул руку в карман своего пёстрого камзола и нащупал там маленький, тёплый камешек – маятник, который он активировал в ту самую секунду, когда их взгляды впервые встретились на площади. Камешек был едва тёплым, но он чувствовал его тонкую, незримую нить, тянущуюся в ту сторону, куда скрылся его новый друг. Теперь он всегда сможет его найти. Где бы тот ни прятался. В каком бы тёмном углу своего кладбищенского склепа ни забился. Дождь, наконец, собрался с силами, и с неба упали первые тяжёлые капли. Они смывали с мостовой грязь и кровь с его содранных коленей, но не могли смыть пятно унижения. Для Пика этот дождь был похоронным звоном по его спокойной жизни. Для Джокера – фанфарами. Веселье только начиналось.