Боль, которую я полюбил...

Дни слились в одно мутное, беспросветное пятно. Время потеряло свою линейность, превратившись в хаотичный водоворот серых часов, где сон не приносил отдыха, а бодрствование было формой пытки. Пик почти не выходил, существовал в полусне, перемежающемся вспышками немой, направленной внутрь себя ярости. Его тело, подкормленное странной заботой Джокера, зажило, шрамы стали бледными полосками на коже. Но душа оставалась изодранной в клочья, незаживающей раной, которая сочилась страхом и ненавистью. Он был как загнанный зверь, который уже не рычит, а только прислушивается к шагам за дверью, затаив дыхание и сжимаясь в комок от каждого скрипа половиц. Именно в таком состоянии, в самом эпицентре этого липкого отчаяния, его и застал Габриэль. Дверь с визгом распахнулась, впустив в затхлую полутьму лачуги поток солнечного света и безудержного, не к месту веселья. Светло-каштановые волосы лохматились о дверной косяк, чёрные глаза без радужки, как две бездонные пуговицы, сияли беспечностью. Эльф вломился без стука, как ураган глупейшей радости. – Пик! Ты жив! А то я думал, тебя Джокер в одном из своих фокусов испарил! – его голос звенел, режу слух своей неестественной бодростью. – Он же колдун, правда? Правда? А почему у тебя лицо такое красное? А это правда, что вы теперь друзья? А можно я тоже с вами дружить? Каждое слово было каплей кипятка на обнажённые нервы. Пик сидел на своем тюфяке, вжавшись спиной в холодную стену, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он молчал, пытаясь пропустить этот поток сознания мимо ушей, построить внутри себя стену из безразличия. Он смотрел в пол, на щели между половицами, пытаясь сосредоточиться на их рисунке, уйти в него с головой. – А он страшный? А он тебя кусал? Говорят, у него клыки! – Габриэль, не получая ответа, принялся кружить по комнате, трогая редкий хлам. – А покажешь свои рожки? А можно потрогать? «Заткнись. Просто заткнись. Уйди. Исчезни. Сгори», – беззвучно шептало всё внутри Пика. У него предательски дергался глаз, выдавая внутреннее напряжение. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, а в висках начинается тупая, нарастающая боль. Габриэль, наконец, остановился и присел рядом на корточки, нарушая личное пространство. Он ткнул пальцем в его плечо, легкий, но невыносимо раздражающий тычок. – Ты чего молчишь? Со мной что, неинтересно? – в его голосе прозвучала наигранная обида, но в глазах плясали веселые чертики. – А с Джокером интересно? Вы что, вдвоём веселитесь? А я тоже хочу! Это было последней каплей. Та самая ярость, которую он так тщательно подавлял, с которой не мог справиться, которую боялся выпустить наружу, ибо не знал, что за чудовище она может из него сделать, вырвалась на свободу. Но это была не ярость демона или вампира, не магическая вспышка. Это была чистая, животная, примитивная ярость загнанного в угол существа, у которого отняли всё, даже право на тишину. В глазах потемнело, в ушах зазвенел нарастающий, пронзительный звон. Он уже не видел перед собой глупого, но беззлобного эльфа. Он видел лишь источник невыносимого, оглушающего раздражения, который нужно было уничтожить, заставить замолчать любым способом. С рыком, больше похожим на предсмертный хрип, сорвавшимся с его губ, Пик бросился на Габриэля. Он даже не пытался ударить кулаком, оттолкнуть. Его инстинкты, отбросившие годы социализации, сработали проще, древнее. Он впился ему в плечо зубами, почувствовав под ними хруст ткани и податливую плоть. Габриэль взвизгнул – не гневно, а от неожиданности и пронзительной боли. Из раны брызнула алая, горячая кровь. Она была тёплой, солёной, и её металлический вкус на языке вызвал у Пика короткое, ослепляющее помутнение. В нём что-то перещелкнулось. Голод. Дикий, неконтролируемый голод. Ему захотелось больше. Захотелось рвать, грызть, чувствовать, как хрустят кости под его челюстями, как жизнь уходит из этого тёплого, трепетавшего под ним тела. Он был готов сожрать его заживо, разорвать на части, лишь бы этот голос, этот смех, это присутствие навсегда прекратилось. – АЙ! ОЙ! ПИК! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ! БОЛЬНО! – Габриэль забился в истерике, пытаясь вырваться, но Пик впился в него мёртвой хваткой, как бульдог. Его сознание сузилось до точки: вкус крови, запах страха, под своими зубами. В этот момент дверь с грохотом, сорвавшись с петель, распахнулась, ударившись о стену. На пороге, залитый светом сзади, стоял Джокер. Он замер на секунду, его глаза, эти пронзительные салатовые прожекторы, скользнули по картине: Пик, дикий, с искаженным лицом и окровавленным ртом, вцепился в истекающего кровью и визжащего эльфа. И на лице Джокера не было ни удивления, ни гнева за происходящее с его «гостем». Нет. Там, медленно, как ядовитый цветок, расцвела самая настоящая, уродливая и безудержная ревность. Не потому, что Пик кого-то трогал – Джокер поощрял его темную сторону. А потому, что он трогал кого-то ДРУГОГО. Что его ярость, его дикость, которую колдун считал своей эксклюзивной собственностью, была направлена на другого. – Ах вот как, – его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нём звенела отточенная сталь, обещающая боль. – Моя игрушка решила поиграть с кем-то ещё? Без моего разрешения? Он щёлкнул пальцами. Невидимая сила, словно лапа великана, отшвырнула Габриэля через всю комнату в угол. Эльф с глухим стуком ударился о стену и, всхлипывая, схватился за окровавленное плечо, его глаза были полны слез и ужаса. Все внимание Джокера, тяжелое и сконцентрированное, как удар копья, было теперь приковано к Пику. Пик, придя в себя от вкуса чужой крови, отпрянул. Он с ужасом смотрел на алые пятна на своих руках, на губах, чувствовал липкую теплоту на подбородке. Он поднял взгляд на Джокера и увидел в его глазах нечто новое, незнакомое – не холодное научное любопытство, не привычную насмешку, а горящий, первобытный, ревнивый огонь. И это было в тысячу раз страшнее любой магии. – Нет... – прошептал он, отползая назад по полу, задевая спиной разбросанный хлам. – Я не... Он сам... – О, да, – Джокер шагнул вперёд. Его движения были обманчиво плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость хищника, готовящегося к прыжку. – Видимо, я был слишком мягок. Слишком многого тебе позволил. Разрешил тебе слишком много вольностей, и ты начал думать, что можешь разбрасываться своими... проявлениями. Он набросился на него. Не с магией, не с заклинаниями, а с грубой, почти звериной физической силой. Он схватил его за воротник грязной кофты и с одного мощного рывка разорвал её спереди. Пуговицы, с сухим треском оторвавшись, разлетелись по комнате, как слепые жуки. – Ты думал, можешь кусать кого попало? – Джокер рванул его за штаны, и грубая ткань не выдержала, расползаясь по швам. – Твои зубы, твоя ярость, твоё тело... это принадлежит мне! Ты – МОЙ! Пик пытался отбиваться, его руки взлетали, нанося слабые, беспомощные удары по рукам и груди Джокера. Но его только что покинула та самая дикая ярость, оставив лишь леденящую пустоту, стыд и всепоглощающий ужас. Он был гол, унижен до самого основания, абсолютно одинок перед этим ураганом, имя которому – одержимость. Джокер, тяжело дыша, смотрел на него сверху вниз. В его салатовых глазах бушевала буря – ревность, гнев и какое-то странное, извращенное торжество. Он снова доказывал свою власть. Снова ставил его на место. – Запомни раз и навсегда, Фиалка, – он прошипел, наклонившись так близко, что Пик почувствовал его холодное дыхание на своей коже. Его клыки, острые и смертоносные, обнажились в зверином оскале. – Твоя ярость, твои укусы, твоя боль, твой стыд, твоё всё... от кончиков твоих рожек до пяток – всё это принадлежит мне. Только мне. Я это вызвал, я это взрастил, и только я имею право этим пользоваться. И Пик, глядя в эти безумные, ревнивые глаза, понял окончательно и бесповоротно. Сбежать ему не суждено. Никогда. Он был не просто пленником. Он был вещью. Ценной, болезненной, сложной вещью, которую её владелец не собирался никому отдавать. Даже для того, чтобы её сломать окончательно. Его существование сузилось до этих четырех стен и до взгляда этих зеленых глаз, в которых он был одновременно и сокровищем, и отбросом. И в этой чудовищной истине не было ни капли надежды.