Боль, которую я полюбил...

Джокер держал Пика за подбородок с железной, неумолимой хваткой, с силой, не оставляющей возможности для сопротивления, заставляя смотреть в большое зеркало в массивной раме. Его свободная рука скользнула по окровавленному, вспоротому животу Пика, оставляя чистые, резко контрастирующие полосы на испачканной коже, будто художник, проводящий кистью по испорченному холсту. "Смотри," - повторил Джокер низким, властным голосом, лишенным всякой теплоты, и его длинные, цепкие пальцы начали медленное, методичное, почти хирургическое движение вниз, исследуя каждый сантиметр. Пик почувствовал, как его тело напряглось, застыло в ожидании неизбежного, мускулы сковал ледяной спазм. Когда пальцы Джокера достигли промежности, он нежно, почти ласково провел по чувствительной коже, вызывая непроизвольную, предательскую дрожь, пробежавшую по всему телу. Затем его рука переместилась ниже, к бедрам, сжимая их с властной, собственнической силой, оставляя на бледной коже красные отметины. "Видишь, как твое тело реагирует?" - прошептал Джокер, его губы почти касались уха Пика, горячее дыхание обжигало кожу, в то время как он прижимался к Пику сзади всем телом. Его грубая, пахнущая дымом и дорогим одеколоном одежда неприятно терлась о голую, влажную от поста кожу Пика, усиливая унижение. Одним резким, точным, лишенным всякой нежности движением Джокер вошёл в него. Боль была острой, жгучей и внезапной, кинжальной, заставившей Пика вскрикнуть, короткий, сдавленный звук, вырвавшийся против его воли. Но почти сразу же, к его ужасу, острая боль начала сменяться другим, глубоким, подлым чувством - унизительным, стыдным, всепоглощающим наслаждением, которое начало разливаться по жилам теплой, тяжелой волной. Джокер начал двигаться - сначала медленно, почти невыносимо размеренно, вымеряя каждый миллиметр. Каждое движение было расчетливым, выверенным, каждый толчок заставлял тело Пика отзываться предательской, нарастающей волной удовольствия, противостоять которому не было сил. "Смотри на себя," - приказал Джокер, его голос стал жестче, пока он ускорял ритм, делая движения более резкими, глубокими. - "Смотри, как ты принимаешь меня. Как твое тело открывается мне." В зеркале Пик видел свое покрасневшее, искаженное гримасой лицо, полуоткрытый, влажный рот, стеклянные глаза, полные смятения, стыда и чего-то еще, чего он боялся признать, чего-то темного и позорного. Его собственные бедра, предавая его, начали двигаться навстречу мощным толчкам, его тело неестественной, грациозной аркой выгибалось, полностью подчиняясь чужому, навязанному ритму, который безраздельно задавал Джокер. Руки Джокера скользили по его телу с собственническим любопытством - то сжимая бедра так, что кости хрустели, то проводя по влажному от крови и пота животу, то поднимаясь к груди, сжимая ее, щипая соски. Каждое прикосновение, грубое или неожиданно нежное, оставляло на коже мурашки и усиливало стыдное, пожирающее изнутри наслаждение. Джокер изменил угол, незначительно сместив бедра, и Пик почувствовал, как волна удовольствия стала почти невыносимой, ударив в самую глубину, заставив его вздрогнуть и застонать. Его собственный член напрягся, болезненно пульсируя, предательски и явно выдавая его собственное, неконтролируемое возбуждение, усугубляя унижение. "Да, вот так," - прошептал Джокер, его дыхание стало прерывистым, хриплым. - "Твое тело знает, чего хочет. Оно всегда это знало. Оно жаждет этого." Он ускорился еще больше, его движения стали резче, глубже, живот Пика напрягался с каждым мощным толчком. Пик не мог сдержать громких, отчаянных стонов, которые вырывались из его груди с каждым движением, эхом отражаясь в тишине комнаты. Его пальцы судорожно впились в деревянный подоконник, ногти ломались, но он не мог оторвать завороженный, полный ужаса взгляд от зеркала - от того, как его собственное, некогда сильное тело, теперь полностью отдавалось, извивалось и кончало на того, кого он ненавидел всем существом. Когда Джокер достиг кульминации, его тело на мгновение застыло в напряжении, затем последовала серия коротких, глубоких, властных толчков, выжимающих все до капли. Почти одновременно, не в силах сопротивляться физиологии, Пик почувствовал, как его собственное тело охватила мощная, сокрушительная волна оргазма - унизительного, неконтролируемого, заставляющего все его существо содрогнуться в долгих, мучительных конвульсиях, опустошающих и тело, и дух. Несколько мгновений они стояли так - соединенные, оба тяжело и хрипло дыша, воздух свистел в легких. Затем Джокер медленно, с оттенком брезгливости, отошел, оставив Пика стоять на дрожащих, подкашивающихся ногах перед зеркалом, в котором отражалось его разбитое, покорное, опустошенное тело, покрытое потом, кровью и семенем. Джокер медленно, не спеша отошел от Пика, его движения были размеренными, плавными и полными холодного, безраздельного удовлетворения, как у хищника после сытной трапезы. Он поправил манжеты своей дорогой, мятой одежды, смахнул невидимую соринку с плеча, его лицо выражало спокойное, абсолютное торжество, без злобы, без эмоций - лишь констатация факта. Он даже не удостоил взглядом Пика, лежащего на полу в луже собственных выделений - его задача была выполнена, урок преподан до конца, сущность сломлена. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Этот тихий, аккуратный звук прозвучал для Пика громче любого взрыва, означая конец одного кошмара и начало другого, может быть, даже более страшного - одиночества с самим собой. Тишина, наступившая после ухода Джокера, была абсолютной, густой, физически давящей на уши и сознание. Пик лежал неподвижно на холодном, липком от пота и спермы полу, не в силах пошевелиться, не в силах даже мыслить coherently. Физическая боль, разлитая по всему телу - в растянутых связках, разорванных тканях, ушибленных мышцах - была ничтожна, фантомна по сравнению с тем всепоглощающим адом, что творился в глубине его разума, в самой его душе. Его тело, все еще помнящее насильственное, но яркое удовольствие, предательски содрогнулось еще раз, посылая очередную волну стыда и отвращения к самому себе. Волна тошноты подкатила внезапно, стремительно, не оставляя шансов. Он едва успел перевернуться на бок, прежде чем его вырвало - сначала остатками пищи, затем желчью, горькой и едкой, а потом просто сухими, мучительными спазмами, выворачивающими желудок наизнанку. Спазмы сотрясали его снова и снова, выжимая из него все соки, пока он не остался лежать совершенно пустой, истощенный, с трясущимися руками и горьким привкусом во рту. Но даже пустой, измученный желудок продолжал судорожно сокращаться, напоминая о перенесенном унижении. Воздух в комнате стал густым, спертым, тяжелым, им невозможно было дышать. Ему нечем было дышать. Он пытался вдохнуть полной, дрожащей грудью, но легкие отказывались расширяться, словно их сдавили тисками. Паническая атака, стремительная и беспощадная, сжимала его горло железной, неумолимой хваткой, перекрывая кислород. Перед глазами поплыли темные, мутные пятна, комната начала медленно, неотвратимо вращаться, пол плыл у него под ногами, даже though он лежал. Он пополз, отталкиваясь слабыми локтями и порезанными коленями от липких, вонючих следов собственной рвоты, смешанной с другими жидкостями. Ему нужно было добраться до угла, самого темного, спрятаться, исчезнуть, слиться с тенями, перестать существовать. Каждое движение, каждый дюйм пути отзывался пронзительной болью во всем теле - в растянутых мышцах, в разорванных, жгущих тканях, в глубине души, которая кричала от непереносимой агонии. Добравшись до угла, он прижался спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь стать меньше, вжаться в нее, исчезнуть. Его руки обхватили колени, пальцы впились в кожу так сильно, что выступили капли крови, арестовавшие его на мгновение. Но эта физическая, конкретная боль была желанным, единственным отвлечением от того хаоса, того морального ада, что творился в его разрушенном сознании, в его растоптанной самоидентификации. Он снова и снова, как в зацикленном кошмаре, видел свое отражение в зеркале - глаза, полные стыда, ужаса и неконтролируемого наслаждения, тело, выгибающееся навстречу тому, кто его уничтожал, предающее его самого. Этот образ, этот кадр выжигался в его памяти раскаленным железом, навсегда, становясь его новой, единственной реальностью. Тряска, мелкая, неконтролируемая дрожь во всем теле, становилась только сильнее, переходя в настоящие конвульсии. Зубы выбивали беспорядочную дробь, которую он слышал даже сквозь нарастающий гул и звон в ушах. По его грязному, осунувшемуся лицу текли слезы - тихие, бесконтрольные, бессильные. Он не рыдал, не всхлипывал - слезы просто текли ручьями, беззвучно, смешиваясь с потом, кровью и грязью на его коже, оставляя чистые полосы на щеках. Он оставался в углу, свернувшись калачиком, мелко и непрерывно дрожа, как осиновый лист. В комнате стоял тяжелый, сладковато-кислый запах секса, рвоты, пота и страха, настоящий запах его личного поражения. Он не видел выхода из этого помещения, из этой ситуации, из самого себя. Не видел будущего, не видел завтрашнего дня. Он видел только бесконечную, темную спираль унижения, боли и саморазрушения, в самом центре которой находился он - сломленная, выброшенная игрушка, развлечение для салатоволосого клоуна, которое надоело и было оставлено гнить в одиночестве.