Боль, которую я полюбил...

Тишина в лачуге была густой, тягучей и обманчивой, как сладкий яд. Для Пика эти несколько дней превратились в подобие забытья, в самый спокойный отрезок времени за весь долгий кошмар его существования. Джокер почти не появлялся, а его редкие визиты были отмечены необычной задумчивостью и молчаливостью. Он мог часами сидеть в кресле, бесшумно перебирая карты, его взгляд был устремлен в никуда, в какие-то свои, недоступные никому дали. Той ночи, того поцелуя, что обжёг губы и душу, они больше никогда не вспоминали. Но она висела между ними, как незримая, хрупкая и опасная грань, которую ни один из них не решался пересечь снова. Пик, одурманенный этой ложной стабильностью и ядовитым ростком надежды, начал позволять себе слабые, робкие мысли: «А может, худшее и правда позади? Может, Куромаку был прав, и его вмешательство что-то изменило? Может, чудо возможно?» Он жестоко ошибался. Его надежда была лишь приманкой в ловушке, расставленной судьбой. Куромаку не сдался и не отступил. Угроза потери памяти, столь ужасающая для его пытливого ума, не смогла пересилить долг дружбы. Его логичный, аналитический интеллект, загнанный в угол отчаянием, нашёл обходной путь: если он лично бессилен против мага, он станет лишь заказчиком. Он будет тем, кто наведёт на зло остриё чужой силы. Он пробирался в самые грязные, пропахшие потом и перегаром таверны на окраинах, где тень была гуще, а мораль — дефицитным товаром. Шёпотом, озираясь, он выуживал контакты, тратя последние деньги из своих и без того скудных сбережений. В итоге он нанял троих. Брутальных, несимпатичных мужчин с лицами, изъеденными шрамами и жизненными невзгодами, с тяжёлыми, пустыми взглядами и хорошо намётанным оружием за поясом. Они не задавали лишних вопросов — предложенная сумма была достаточной платой за их молчание и жестокость. Засаду устроили в узком, гнилом переулке, по которому Джокер, согласно наблюдениям Куромаку, часто возвращался к себе. Воздух здесь был спёртым и влажным, пахло затхлой водой и разлагающимися отбросами. Когда в дальнем конце переулка показалась знакомая высокая фигура, насвистывающая свою беспечную, надоедливую мелодию, наёмники вышли из тени, как призраки, перекрыв путь к отступлению. – Концерт окончен, урод, – сипло процедил тот, что покрупнее, поднимая тяжеленный, смертоносный арбалет. Джокер остановился, но не замёр, а лишь слегка склонил голову набок, словно любопытный пёс. На его лице не было ни тени удивления или страха. Лишь лёгкая, почти скучающая, снисходительная улыбка тронула его губы. – О, – произнёс он мягко, растягивая звук. – Гости. И такие... незамысловатые. Прямо скажем, без изысков. – Заткнись! – рявкнул второй, с мечом, обнажая кривую сталь. – Сейчас мы тебе эти кудри побреем. Вместе с головой. Джокер театрально вздохнул, как взрослый, уставший от глупых шалостей ребёнка. –Наивные. Вы действительно думаете, что ваше грубое, примитивное железо может что-то значить в мире, где правят иные законы? Охотник с арбалетом, не терпящий насмешек, спустил курок. Тяжёлый болт, сорвавшись с тетивы, с свистом понёсся к груди Джокера, не оставляя шансов на уклонение. Но за какие-то дюймы до цели стальное жало внезапно дрогнуло, развернулось в воздухе с неестественной, магической резкостью и с тем же смертоносным свистом вонзилось обратно — прямо в горло самого стрелка. Тот захрипел, широко раскрыв глаза в немом ужасе, его пальцы судорожно вцепились в древко, торчащее из его шеи, и он рухнул на камни, издавая булькающие звуки. Второй охотник с диким рёвом бросился вперёд, занося меч для мощного удара. Но его собственное оружие внезапно вывернулось в его руке, повинуясь невидимой, неумолимой силе, и острая сталь с легкостью разрезала воздух, чтобы вскрыть ему же живот. Он замер с выражением глубочайшего изумления на лице, глядя на свои вываливающиеся внутренности, прежде чем свалиться на землю, захлёбываясь собственной кровью. Третий, видя это немое, стремительное представление смерти, остолбенел от животного ужаса. Разум его отключился, остался лишь инстинкт. Он развернулся и бросился бежать, его ноги подкашивались от страха. Но его же собственный кинжал вырвался из ножен у него за спиной и с нечеловеческой силой вонзился ему между лопаток, точно брошенный невидимой, безжалостной рукой. Он упал лицом в грязь, не успев издать ни звука. Всё заняло несколько секунд. В переулке вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь предсмертными хрипами первого наёмника, которые вскоре тоже затихли. Джокер стоял среди трёх быстро темнеющих тел, не проронив ни звука, не сделав ни одного лишнего движения. Его взгляд был холодным, пустым и абсолютно безразличным, как у хирурга, завершившего рядовую операцию. И тогда его глаза, привыкшие к полумраку, уловили движение. В самой глубине переулка, за старой, просмолённой бочкой, стоял Куромаку. Он наблюдал за всем происходящим от начала до конца. Его лицо было белым как мел, как у покойника, а в глазах застыл леденящий ужас, смешанный с горьким, беспросветным отчаянием. Он ожидал драки, боя, схватки — он нанял профессионалов! — но не... такого хладнокровного, молниеносного, абсолютного истребления, где люди оказались не прочнее осенних листьев. Джокер медленно, почти лениво повернулся к нему. На его губах играла та самая, леденящая душу улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. – А вот и наш вдохновитель, – тихо, почти ласково произнёс он. – Дирижёр этого незадачливого оркестра. Я же предупреждал, Учёный. Предупреждал, что не стоит совать свой длинный, любопытный нос не в свои дела. Это вредно для здоровья. Куромаку попытался что-то сказать, что-то крикнуть — проклятие, мольбу, — но его горло было сжато тисками паники. Он видел бездонную, истинную смерть в глазах этого клоуна. Он отшатнулся, развернулся и бросился бежать. Это был не план, не тактика отступления. Это был чистый, животный, первобытный инстинкт выживания, кричащий в каждом нерве. Джокер не стал его преследовать. Он не сдвинулся с места. Он просто изящно поднял руку и щёлкнул пальцами. Звук был сухим и чётким, как щелчок бича. Из тени стены, прямо из самой каменной кладки, вырвался острый, живой шип тёмной, пульсирующей магии. Он пронзил спину бегущего Куромаку с такой чудовищной силой, что тот оторвался от земли и на мгновение повис в воздухе, его limbs безвольно раскинулись, прежде чем он рухнул лицом в грязь и камни. Он не издал ни звука. Ни крика, ни стона. Только глухой, мягкий звук падения тела. Джокер неспешной, развалистой походкой подошёл к телу, перевернул его носком ботинка. Глаза Куромаку были остекленевшими и пустыми, в них застыло последнее, что он увидел — грязное небо над переулком. Его верное пенсне валялось рядом, одно стекло было разбито, и трещина расходилась от центра, подобно паутине. – Глупец, – безразлично, без тени эмоций произнёс Джокер, разворачиваясь и уходя, оставляя за собой тишину и смерть. --- Он пришёл к Пику поздно вечером. На его лице была надета маска лёгкой досады и раздражения, как у человека, которого отвлекли от важного дела пустяком. – Твой назойливый друг, кажется, окончательно потерял рассудок, – сообщил он, с театральным вздохом разваливаясь на своём привычном стуле. – Вообразил себя героем. Нанял каких-то жалких головорезов, пахнущих дешёвым пивом и глупостью. Пришлось... поучаствовать в потасовке. Нарушили мой вечерний покой. Пик, дремавший в углу, мгновенно насторожился. Его сердце сделало резкий, болезненный скачок где-то в горле. – К-Куромаку?.. – выдохнул он. – Что... что с ним? Что ты с ним сделал? – О, с ним всё в полном порядке, – Джокер махнул рукой с таким видом, словно отмахивался от надоедливой мухи. – Я просто слегка, по-отечески, так, напугал его. Думаю, он теперь надолго, очень надолго уберётся в свою раковину. Возможно, даже покинет этот скучный, серый городишко, в поисках приключений поменьше. В общем, он сбежал. Показал пятки. И слава богу. Честно говоря, он мне уже изрядно надоел своим морализаторством. Он сказал это так легко, так непринуждённо и естественно, с такой идеальной смесью раздражения и снисходительности, что у Пика не возникло ни тени, ни искорки сомнения. Облегчение — горячее, всепоглощающее — волной накатило на него, смывая страх и напряжение. Куромаку жив. Он не погиб. Он сбежал. Он в безопасности. Эта мысль была как живительный бальзам на его израненную, истерзанную душу. Он даже улыбнулся — слабой, дрожащей, но самой искренней улыбкой благодарности, которую только мог выжать из себя за эти долгие дни. – С-спасибо... – прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, чистая признательность. – Спасибо, что... не убил его. Джокер посмотрел на него, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то странное и сложное — нечто среднее между торжествующим удовлетворением кота, сытно поевшего и оставившего мышку жить для дальнейшей игры, и глубоким, бездонным презрением к этой лёгкой, глупой вере. – Не за что, котёнок, – произнёс он сладким, ядовитым тоном. – Я же не монстр, в конце концов. Просто привожу в порядок наш маленький, уютный мирок. Устраняю помехи. Пик кивнул, веря каждому слову, каждому звуку. Он не знал, что в холодном, грязном переулке тело его единственного друга, человека, пожертвовавшего всем ради него, уже холоднеет, а разбитое пенсне безразлично топчут ноги редких, равнодушных прохожих. Он не знал, что его слова благодарности, его дрожащая улыбка были обращены к убийце того, кто пытался его спасти. И в этом горьком, страшном неведении он нашёл последние, жалкие крупицы покоя, которые Джокер милостиво, с насмешкой, ему оставил. Мир в его лачуге был восстановлен. Ценой жизни, чести и благородства того, кто за него боролся.