Стена

Всеобъемлющая ложь. Наивное притворство. Безнадёжное избегание. Услышав такую характеристику о самом себе, Дюк бы непременно рассмеялся в лицо тому, кто посмел предположить нечто подобное. Однако Дюк, беспрестанно отрицая явную правду, в очередной раз напорется на эти три прозрачные стены, что окружили его ещё с самого детства. С каждым годом они теснят Дюка всё больше и больше, пока он вовсе не задохнется от их давления, которое тот однажды с доверчивой охотой принял за незаменимый кислород. Дюк думал ― нет, он знал, ― что контролирует ситуацию, что навязчивые демоны ― не что иное, как призраки прошлого, которым суждено раствориться с течением времени, а он ― повелитель этого самого времени, которому подвластно втоптать монстров в землю и захоронить их на глубине шести футов. Он сам хозяин собственной судьбы, и какие-то бестолковые воспоминания уж точно не встанут поперёк горла! Дюк сам не понял, как полюбившаяся им маска в конце концов срослась с его же лицом. Он ошибочно полагал, что решения, принимаемые им, принадлежат ему; что эмоции, испытываемые им, принадлежат ему; что отражение в зеркале, предстающее перед ним, принадлежит ему. Его заблуждения были столь же глубокими, как и могила, которую он рыл своими же руками. Отчаянно пытаясь сбежать от боли, Дюк ненароком загнал самого себя в ловушку, в которую слепо поверил, как в непоколебимую истину. Не стоит забывать, что демоны прошлого коварны: они, быть может, и скроются сперва, одарят жертву ложным спокойствием, но потом обязательно застанут её врасплох, в момент сокровенной уязвимости, и полакомятся ею вдоволь, безжалостно сорвав только образовавшуюся корочку с раны и присыпав сверху солью. То же самое произошло и с Дюком: он встретился со своими демонами лицом к лицу там, где меньше всего ожидал. Дюк никогда не придавал снам большого значения: пугающие образы преследовали его с малого возраста, потому его мало что могло удивить. Сны ― всего-то нелепые плоды воображения; воспринимать их как предостережения или послания вовсе не разумно. Так он считал до наступления роковой ночи. Погружаясь в пелену сна, Дюк был готов столкнуться с чёрными воронами-мутантами, похоронами своей матушки, хоть с самим Десмодусом ― словом сказать, с привычными образами и событиями. Но в этот раз монстры прошлого подкрались к нему сзади и нацелились на ту самую точку уязвимости, от которой он бы повалился ничком, корчась от сокрушительной боли. Дюка окружила не ставшая подругой тьма, а непривычно яркий свет. Когда Дюк тут же прищурился и поспешил спрятать глаза за руками, он обнаружил, что вновь стал ребёнком: вместо холодных взрослых ладоней с длинными костлявыми пальцами Дюк ощутил прикосновение маленьких мягких, не лишённых тепла ручек. Стоило ему сделать шаг, как голая пустота обернулась живописным пейзажем с отнюдь не тусклыми видами: даже вечернее безоблачное небо покраснело от неожиданности, словно застенчивая юная особа. В пышных, нежно благоухающих кустарниках и изящных, зовущих к себе беседках мальчик узнавал нечто родное и бесконечно ценное; нечто, что он так яростно пытался спрятать за семью печатями. Но появившаяся фигура сумела в одно мгновение разбить вдребезги тот барьер, что Дюк выстраивал не одно десятилетие. Мальчик замер, сумев издалека разглядеть невысокий силуэт с длинными смольными волосами. Сердце точно упало, и его биение застыло вместе с самим Дюком; хватило секунды, чтобы сердце снова обрело жизнь и забилось, только в разы страстнее и быстрее, настолько быстрее, что мальчик отчётливо чувствовал, как оно ударяется о рёбра, а его удары пронизывают тело Дюка насквозь, вызывая ледяные мурашки. Сколько бы ему ни снилась мама, он никогда не видел её в живом облике, из-за чего её образ казался неясным и будто незавершённым. Но сейчас Дюк взалкал восполнить недостающие фрагменты этого пазла. При взгляде на её нежное лицо он совершенно неожиданно вспомнил о мягкости маминых прикосновений и полных любви поцелуев. Её густые тёмные брови редко хмурились от недовольства, зато часто от беспокойства за своего единственного ребёнка. Искрившиеся от несоизмеримых размеров заботы глаза были способны успокоить разъярённого мужа и заставить расстроенного, печального сына вновь обрести улыбку. Аккуратненьким носиком она обычно игриво тёрлась о кончик носа Дюка, приободряя его, даже если отец ворчал на сына. А её губы служили колыбелью для Дюка, ведь, будь то разбитая коленка или насмешки дворовых ребят, они всегда были тут как тут. В глазах Дюка не было женщины красивее и светлее. Мальчик думал подбежать к ней, вспомнить, каково это ― оказаться в тёплых маминых объятиях, оказаться сжатым до атома, беспомощным и целиком уязвимым, словно молитвенник перед Богом; однако ноги предательски приросли к земле. В отчаянных попытках быть замеченным Дюк звал её так громко, как только мог: в тот момент он напоминал крошечного новорождённого котёнка, который ничего не видел и кричал, надеясь на помощь своей мамы. Невзирая на множество усилий, мама не услышала сына. Когда же миссис Силафф повернулась в сторону Дюка, тот испытал прилив долгожданной радости, быстро сменившийся волной удивления: она заметила не сына, а своего мужа, мистера Силаффа, который без проблем прошёл через призрачную форму Дюка. Улыбка мгновенно пропала с лица мальчика, а брови поползли вниз: признаться честно, будучи ребёнком, Дюк частенько ревновал маму к отцу. Но нынешнее чувство было далеко от простой ревности: мальчик находил нечто подозрительное в чересчур серьёзном и морозном взгляде своего отца. Сейчас Вольтер напоминал грозную бурю, всеразрушающую силу природы, которая задумала преступление против человека. Даже когда Вольтер приблизился к жене, он остался непоколебимым при взгляде её тёплых карих глаз. В мощной руке тут же возник топор, чьё лезвие было заточено убийственно хорошо. Замах ― и сердце Дюка замерло от пронзительного крика мамы. Мысли кричали ему бежать, прикрыть тело мамы своим, но коварные демоны крепко удерживали мальчика, с садистским удовольствием вынуждая наблюдать за тем, как первый и последний луч света в жизни Дюка медленно и мучительно гаснет. Окружающие невинные цветы тотчас испачкались кровью; кровью, которую миссис Силафф с материнской преданностью жертвовала долгие три четверти года. Дюк отчаянно вопил, желая как можно скорее прекратить эту пытку. Горячие слёзы полились из глаз маленького беспомощного дитя. Боль, поглотившая его, сдавливала ему горло и тянула на самое дно… Освободиться из оков этого кошмара Дюку помогла прохладная рука, коснувшаяся его разгорячённого лба. Увидеть обеспокоенное лицо Мисси стало для него удивлением и одновременно облегчением, которое он, вопреки своей гордости, был готов признать. Мисси не обратила бы на него никакого внимания, если бы только он не ворочался в лихорадке: обычно Дюк спал мертвее мёртвого. Но этот сон был слишком живым. Настойчивые расспросы Мисси прошли мимо его ушей ― настолько Дюк погрузился в размышления. Он впервые за долгое время смог ощутить давление трёх злополучных стен…