Цена твоей жизни

Я нуждаюсь в твоём тепле,

Я хочу быть смыслом твоим.

Flёur — «Будь моим смыслом»

Странно, но, погрузившись под воду, он не чувствовал страха. Возможно потому, что знал, что обречён: другие колдуны во главе с Гермесом Аркадьевичем были уже далеко впереди, они не успели бы прийти вовремя; Савелий серьёзно ранен, да и не дурак он, чтобы лезть в воду, даже за любимым хозяином; Владимир… он тоже был далеко, тоже сражался на передовой, и у него есть приоритет, к сожалению этим приоритетом не является жизнь некоего колдуна Сергея Мончинского. Легкие невыносимо жгло, время тянулось бесконечно долго, растягивая боль, разрывающую грудную клетку. Сергей подумал о маме, о том, как ей будет тяжело хоронить единственного сына; о Любаве, с которой их могло ждать счастливое будущее, если бы он постарался и рискнул поухаживать за ней; о друзьях, которых он больше не увидит и… о Владимире — о лучшем и самом светлом, что случалось в его жизни, о том, по кому по-настоящему тосковало и болело его сердце, даже сейчас, умирая, он чувствовал остатки связи, что так крепко переплела их. «Жаль, что Владимир не сможет меня съесть, — проносится мимолетная мысль в голове Сергея, — и никогда не узнает, как много он для меня значил». Оранжевый закат пробивался сквозь рябь на воде, и, прежде чем зрение померкло, Сергей завороженно протянул к нему руку, поражаясь тому, насколько это было красиво. Маленькая ледяная искорка звала его домой. Маленькая ледяная искорка очень хотела, чтобы он снова согрел ее своим теплом. У маленькой ледяной искорки было имя, только он никак не мог его вспомнить. Тело пронзило холодом — мокрым, липким, и неприятно обволакивающим, а вот грудь наоборот жгло нещадно, словно изнутри выдирали лёгкие. Сергей перевернулся, и его вырвало водой, потом еще раз, и еще, горло саднило, мысли путались, мелкие камешки неприятно впивались в ладони. Он наконец открыл глаза. Зрение плыло, воспоминания постепенно возвращались: он тонул, рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь, но все же… — Вла… димир, — голос хрипел, было больно дышать, каждое движение грудной клетки отзывалось огнём, но это имя… маленькая ледяная искорка, что спасла его, — Владимир… — Не говорите ничего, — сильная ладонь несколько раз ударяет по спине, и Сергей заходится в кашле, исторгая из себя кажущуюся нескончаемой воду. Когда кашель стихает, колдуна бережно укладывают на бок, подкладывая под голову мокрую одежду, нежно прикасаются пальцами ко лбу, и знакомая сила, сила Владимира, разливается по его телу, наконец приводя мысли в порядок. — У меня есть личина дельфина, — прорезавший тишину голос дива дрожит, — она никогда не использовалась, не была мне нужна, ведь я был уверен, что ни за что не сунусь в воду. Хорошо, что я не стер ее. Я мог вас потерять… — Ты не должен был, — говорить до ужаса больно, но слова, рожденные внезапной, жгучей тревогой за Владимира, сами вырываются изо рта, — ты, — Сергей откашливает еще воды, — ты тоже мог погибнуть. — О себе я думал в последнюю очередь. Это была правда: и о себе, и о приоритетах, и о том, что Сергей больше не его колдун, Владимир вообще не думал. Он только почувствовал, как тисками сдавило грудь, когда в голове прозвучал тихий слабый голос Савелия: «Сергей тонет», а тоненькая ниточка связи, которую Владимир нащупал, была так сильно натянута, что грозилась в любой момент порваться и исчезнуть навсегда. Владимир сорвался с места, ничего не объяснив, никому не сказав, оставив Гермеса Аркадьевича, Кузю, других колдунов и их дивов прямо посреди боя. Долетев до озера, он остановился. На берегу, истекая кровью из многочисленных ран, свернувшись в клубок лежал Савелий. Времени осматриваться тщательнее не было — Владимир заметил расходящиеся по воде круги и, не задумываясь, сменил личину прямо в полете. Страх потерять Сергея пересилил даже древний, животный страх перед водой. Теперь они сидели на холодном берегу. Тишину между ними заполнили звуки вокруг: на берег накатывали и с шелестом разбивались маленькие волны, птицы в панике носились над деревьями, пока вдалеке не смолкал шум сражения. Владимир убрал руку, почувствовав, что его силы практически иссякли. — Почему? — тихим хрипящим шёпотом наконец спрашивает Сергей. — Потому что я ваш друг, — отвечает Владимир, но ответ кажется заученным и заранее отрепетированным. — Ты покинул поле боя, покинул своего колдуна, наплевал на приоритет, послал к черту инструкции, нырнул в воду, потеряв практически всю свою силу, и все потому, что я — твой друг? — колдун с трудом садится, надрывно кашляя почти после каждого слова. Сергей чувствует, как по его плечу скатывается что-то теплое и липкое, и лишь сейчас вспоминает о глубокой ране от когтей, что впились в него, пронзая плоть, и, оторвав от земли, протащили по воздуху, с силой швырнув в ледяные воды. — Вы ранены, пожалуйста, лягте и дождитесь, пока прибудут чародеи, — пытается сменить тему Владимир. Он сидит на коленях в паре метров от Сергея, вцепившись ногтями в бедра, с волос на обнажённое тело стекает вода, див мелко дрожит, обдуваемый холодным осенним ветром. Сергей, шатаясь, поднимается на ноги, делает несколько неуверенных шагов к Владимиру и опускается на колени рядом с ним. Див не смотрит на него — знакомый, дурманящий запах крови манит слишком сильно. Сергей протягивает руку и мягко, но решительно поднимает лицо Владимира за подбородок, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Владимир, посмотри на меня, пожалуйста, — голос Сергея тверд, хоть и практически неслышен, — скажи это мне в глаза и не смей лгать: зачем было рисковать своей жизнью ради такого незначительного колдуна, как я? — Вы не незначительный колдун, — тихо, но чётко произносит Владимир, — вы значите для меня слишком много. Больше, чем вы можете себе представить, и больше, чем я вправе себе признаться. Я не хочу причинять вам боль, пожалуйста… — Возьми столько, сколько тебе нужно, — хрипит Сергей. — Как тогда, когда я надевал на тебя внутренний ошейник — возьми мою кровь и дай мне свою силу. Нам всего лишь, — он кривится, кашляя, — нужно продержаться до прихода чародеев. Владимир не может, не хочет больше себя сдерживать. Он медленно спускает с плеч Сергея уже расстегнутую после реанимации, но все еще неприятно липнущую мокрую рубашку, бережно обхватывает колдуна за талию и легким движением пересаживает его к себе на колени. Владимир подаётся вперёд, но не кусает, только осторожно припадает губами к ране на плече, мягко слизывая кровь немного шершавым языком. Приятное покалывание распространяется по всему телу колдуна, когда див предельно нежно вычищает языком попавший в рану ил и песок. Руки Владимира успокаивающе поглаживают Сергея по спине, сила неспешно разливается между ними. Сергей горит. Восхитительный жар окутывает его, затмевая боль, желание почувствовать губы Владимира на своих захватывает разум. Он так невыносимо хочет его поцеловать. Свободная рука колдуна вплетается в мокрые светлые пряди волос дива и мягко, но настойчиво тянет его голову назад, отрывая от раны. Владимир недовольно мычит, но послушно отстраняется. — Я взял слишком много? — Владимир выглядит виноватым, однако его взгляд все еще прикован к кровоточащей ране. — Пожалуйста, — Сергей гладит дива по волосам, его голос звучит отчаянно, и Владимир не может не посмотреть ему в глаза, — пожалуйста, будь моим. — Я уже давно ваш, — Владимир притягивает Сергея невозможно близко, лед его глаз сверкает сдерживаемым голодом, не жаждой крови — чем-то иным, более глубоким. — Тогда поцелуй меня, — не приказ — просьба, полная мольбы и надежды, срывается с губ колдуна. Владимир ничего не отвечает. Он просто наклоняется и прижимается губами к его губам. Все начинается как нежный, почти робкий поцелуй, полный невысказанных чувств и страха причинить боль. Губы Владимира оказываются прохладными и удивительно мягкими. Сергей прикрывает веки, позволяя ощущениям захлестнуть себя, его дыхание, все еще хриплое и прерывистое, смешивается с дыханием дива. Шершавый, но беспредельно аккуратный язык, всего мгновение назад вычищавший рану, касается губ колдуна в несмелом вопросе. Сергей приоткрывает рот в безмолвном согласии позволяя поцелую углубиться, почувствовать на языке металлический привкус собственной крови и озерной воды. Его рука, все еще вплетенная в мокрые волосы Владимира, мягко притягивает дива ближе. Боль в груди, ломота в теле, хрип в легких — все растворяется, тает в этом единственном поцелуе. Сергей ощущает, как дрожат пальцы Владимира на его талии, слышит его взволнованное, сдавленное дыхание. Никогда он не чувствовал Владимира таким уязвимым, как в этот момент. Этот могущественный див, способный разрывать врагов на части, сейчас дрожал, как будто первый раз в жизни прикоснулся к чему-то настолько желанному и запретному. Так оно, в общем-то, и было. Владимир никогда не помышлял о любви, о том, что он ее достоин, о том, как сладостно и одновременно грустно это чувство, когда ты не можешь им поделиться. Владимир не думал, что может любить, пока Сергей не овладел им. Было столько намёков, столько нежных прикосновений и успокаивающих поцелуев, столько жертвенности и нежелания расставаться. Владимир никогда не забудет ту ночь перед своей передачей Гермесу Аркадьевичу, когда он слышал тихие всхлипывания из комнаты Сергея и отчаянный шепот, заглушенный подушкой: «Я не хочу его отпускать, не хочу, чтобы он уходил, я такой эгоист, такой чертов эгоист». Владимир делал вид, что не замечает, выкидывал все из головы, не давая оформиться предательским мыслям. Он надеялся, что колдун одумается, заметит интерес Любавы Авериной и перестанет желать невозможного. Однако, даже после того, как ошейник был снят, Владимир не перестал испытывать невыносимо жгучие неправильные чувства, наоборот, они становились лишь сильнее, лишь желаннее хотелось ощутить каково это — когда тебя любят и когда ты также любишь в ответ. И в тот миг, когда Владимир нырнул, когда вода пронзила все его существо, а вид Сергея, протянувшего руку к закату предстал перед его взором, все «нельзя» и «невозможно» показались ему ничтожными и бессмысленными. Они оторвались друг от друга только тогда, когда у Сергея снова перехватило дыхание, и он закашлялся, прижимаясь горячим лбом к мокрому плечу дива. — Я так сильно увяз в тебе… я не должен был… но ты открылся мне, стал моей опорой, был моими крыльями, — шепчет Сергей голосом, дрожащим от изнеможения. — Если бы… если бы ты мог любить, ты бы выбрал любить меня? — Я уже люблю тебя, — без тени сомнения отвечает Владимир. — Я выбрал тебя. Иначе меня бы здесь не было. Сергей лихорадочно скользит пальцами по телу Владимира и всхлипывает в его плечо, теряя остатки самообладания. Он обессилен, ранен, но чувствует себя по-настоящему живым и целым впервые за долгие месяцы разлуки. — Пожалуйста… останься. Когда я проснусь на больничной койке — будь рядом. Я не хочу, чтобы это все оказалось лишь мечтой моего мозга в предсмертной агонии. Я хочу вечность любить тебя. — Я никуда не уйду, — отвечает Владимир в мокрые волосы Сергея, обнимая его, прижимая к себе еще крепче. И впервые за многие годы холодное сердце ледяного дива забилось в унисон с горячим, живым сердцем его колдуна.