Без солнца небо

      У него нет имени. Все старые — настоящее, выдуманные — стираются в пыли обветшалой древности и забываются. Имя — всего лишь название, порой глупое и бессмысленное. Его всё равно можно менять хоть дважды в месяц, хоть каждый день, но тогда в сознании фиксируется непреклонной заповедью: Умин.       На какой срок — не поймёшь. Он и не спрашивает (ни себя, ни его).       — Ваше Высочество, это вы, — произносит он, тогда ещё абсолютно безымянный. — Я никогда не забуду ваш голос и фигуру.       Се Лянь смотрит на него исподлобья побитым псом, прежде чем даёт прозвище — липкое и хлёсткое, слишком удобное, чтобы звать и клеймить, на которое он будет преданно откликаться, покуда мироздание не обрамит в смерть. И Умин — новая личность, перерождённая в бесовщину душа, пришедшая стеречь низвергнутую богами драгоценность — слепо улыбается за маской.       Всё равно один раз уже гибнет на войне, которую даже не побеждает.       — Клянусь до самой смерти следовать за Вашим Высочеством.       На что те слова находят выход из немоты Умин не ведает, но звучат они до того уверенно, что он не смеет от них отрекаться. То не жалкое оправдание чувств, не выходка для привлечения внимания.       Сухой, как выжженная солнцем солома факт — не более.       Наследный принц отнимает руку, к которой Умин почтительно-преданно прижимается лбом, и бросает не то правдой, не то словесной пощёчиной:       — Ты уже мёртв. Идём.       Умин знает: это не тот принц, не та любовь и надежда разгромленного Сяньлэ. Руки Се Ляня, не единожды срывавшего с него ловушки и успокаивающего, пока все вокруг верещат, что дитя — истинный демон, когда-то выглядят так, будто в них цветок никогда не обратится в некрасиво смятые лепестки, а теперь он сечёт наотмашь одними словами.       Это не тот принц. Это — растоптанный войной бедолага-страждущий, который ползёт по руинам своего господства, раздирая в кровь брюхо.       И Умин клянётся, что убьёт любого, кто в том повинен.       — Ваше Высочество, — зовёт он его, младенчески беспомощного в своём горе и запутавшегося.       И Се Ляня воротит.       — Не нужно обращаться ко мне подобным образом, — хмуро цедит он, будто считает то кощунством: оборванец и отвергнутый Небесами — кто же назовёт такого Его Высочеством?       Умин, строптивый лишь в одном, возражает:       — Его Высочество навсегда останется Его Высочеством.       И этого достаточно, чтобы заставить его взъяриться.       — Посмеешь ещё раз так назвать — и я развею тебя по ветру. Не думай, что ты в самом деле настолько силён. Осмотри окрестности излучины Ланэр, отыщи самое подходящее место для высвобождения духов.       — Слушаюсь.       И Умин слушается. Потому что обещает себе: он последует за своим божеством в любые дебри, пусть на самом вшито клеймо демона.       Пока у Се Ляня на то лишь вздуваются на лбу и бескровно-белых руках вены, Умин разнузданно огибает один единственный запрет и всем своим существованием напоминает, что его прошлая жизнь — не сон, что он от рождения вовсе не сиротка, которой приходится под жаром взбеленившегося солнца тащить тяжесть. Он явственно раздражает принца, но и это не становится причиной замолчать, повиноваться.       По выжженной тропе старых окрестностей Сяньлэ Умин следует в полном молчании.       У него нет имени — его даёт ему Се Лянь.       У него нет дома — им становится для него Се Лянь.       Ему темно даже по утрам — Се Лянь, едкий и потерянный, становится светом.       И — удивительно — не осознаёт такой простой правды.       В отличие от Умина: он-то страшится лелеять надежду стать тем же для него.       Он тень, верная и неприметная, меч и щит. Не любовник из глупой слащавой истории и не спасение для навеки отчаявшегося. Он преданный слуга. Не из тех, что бросают его, взойдя до неба и забывая всё добро. Не из тех, которые жмут хвосты и в миг опасности слезливо молят, что хотят уйти как из жизни принца, так и из числа его последователей, потому что сколько бы ни уходило, Умин всегда останется.       Когда Се Лянь смотрит на тайно преподнесённый ему дар, на крохотный белый цветок, водруженный в руку полуразрушенной почерневшей статуи его самого, Умин взирает на то с не знавшим слов благоговением.       Даже когда принц серчает, кидается на него как на грешника, — «кто его оставил? Ты? Отвечай же мне!» — он не смеет отворачиваться.       Потому что это Се Лянь. А Се Лянь не должен быть один.       — Не я, — невозмутимо лжёт Умин на его громкие расспросы.       — Кто же тогда оставил его здесь?! — свирепеет он, и капилляры на белой склере лопаются алыми паучьими лапами.       — Ваше Высочество, почему вы так рассердились, увидев цветок?       Умин спрашивает абсолютно спокойно. Людей такая безмятежность зачастую вводит в незыблемую ярость, но он все едино делает это не намеренно, бранясь, что врёт тому, кому поклоняется с детства.       Се Лянь мрачнеет, и цветок падает на щербатый пол.       — Это отвратительная злая шутка, — срывается с него, и принц созерцает подношение так, будто в душе мечется: а не затоптать ли то, чтобы не мозолило глаза?       Умин вопрошающе склоняет набок голову. Маска скрывает лицо, не выдаёт ни единой реакции, но Се Ляню и не требуется видеть ничего.       — Почему Ваше Высочество посчитали это злой шуткой? Возможно, здесь в самом деле ещё остались последователи, которые поклоняются вам.       И это — кульминация, до сих пор оседающая ржавым звеном глубоко в его глотке. Взрыв, наспех и выбеленно сметающий Юнань, стирающий со всех подробно выведенных на скалах карт, на которых уже не находилось места несуществующему государству Сяньлэ. Это грань, которую Умину не позволено переступать, но к которой он всё равно фамильярно, не желая ранить, подходит. Больное место, прореха из крови и гноя, в которую тычут пальцем, чтобы разбередить боль по всей коже.       Потому что Се Ляня это стремглав обращает в мрамор, а после — в раскалённую кочергу, которая вот-вот оставит алеющий след на чистой плоти.       — Ты издеваешься надо мной? — надтреснуто, как море, которое тут же накроет штормом.       — Нет.       — Значит, не надо нести подобную чушь! Как такое может быть?       Умин, не страшась, бьёт по самому уязвимому:       — Вовсе не обязательно, что не может.       Грань пройдена, остаётся за спиной неприметной границей, теряется в тумане тихо плачущего сожаления. Умин, верный и преданный, парадоксально запутавшийся и в тот же час остающийся в самой чистой ясности ума, моментально замечает, насколько за ней необъятен крах.       И как близко стоит к этому краху Се Лянь.       — Хватит!       Он не говорит. Он рычит, плюет это слово. Извергает, как вулкан, выбрасывающий в небо магму, и слово то витает в напряжённом воздухе как в преддверии чего-то. Умин будто догадывается, чего именно, но не реагирует. Пока что.       А голос Се Ляня, как и плечи, неожиданно дрожит:       — Ч-что… что ты хочешь этим сказать, а? Ты… разве… ты разве не воин Сяньлэ?       Принц старше на пару лет, но Умин запечатывает в сознании: «ребёнок». Ребёнок, выращенный в любви и заботе, холёное дитя с лицом и повадками взрослого. Ребёнок, у которого слишком рано забирают любимую игрушку, и божество, по которому, будто мало всего позора, неустанно топчется народ. Народ, которому Се Лянь когда-то так стремится помогать, даже если за спиной уже обретает форму нищета.       Он шлёт дожди на бесплодные земли, чтобы люди не почили от засухи — эти же люди скоро валят статуи наследного принца и сжигают его храмы.       Он бьётся за каждую душу в миг спонтанно разгоревшейся войны — эти же души бесчеловечно пронзают его бессмертное тело сотней мечей.       — Я п-призвал тебя… не для того, чтобы ты з-заступался за народ Юнань.       Умин молод, но он не глуп. Лицо принца скрывает маска, но маска эта не делает Умина слепым, и он почти видит, как в уголках глаз блестят серебром первые слёзы.       Руки Се Ляня дрожат. Такие и цветок не стиснут — не то, что обхватить эфес меча.       — Ваше Высочество, — вздыхает Умин, словно с самого начала догадывается, чем всё обернётся.       — Ты… ты… ты должен лишь слушаться моих приказов, — голос Се Ляня выдаёт слишком много. Для пущей уверенности ему не хватает только свалиться на колени. — Ты д-должен лишь сл-луш-шаться м-моих п-приказов… не более.       Се Лянь ёжится, будто его прошибает холодом, а Умин догадывается: для него тоже весь мир — темнота. Он ребёнок, которому темно и зябко, для которого золотые своды дворца внезапно обернулись пустотой вражеских государств, и потому где-то внутри ему всё-таки позорно-горестно страшно, точно в горле застревает наждак. Он упорно глотает этот пресловутый ком — не может.       И Умин слышит нечто напоминающее всхлип.       — Ваше Высочество, — собственная рука, дрогнув на мгновение ока, подаётся вперёд, к нему.       — Ты… должен… слушать… приказ…       — Ваше Высочество, — длань Умина ложится ему на локоть, и сам, он подавшись ближе, разрывает небольшое расстояние между ними. — Подойдите ближе.       Се Ляню двадцать с лишним. Для народа он был и принцем, и богом, и сошедшим с небес спасителем. Для Умина он остаётся каждым из них по сей день.       Вместе с тем Се Лянь — ребёнок, которого слишком рано вытягивают из пестроцветного вычурного мира и, не давая ни секунды вдоха, бросают в серый пепел. Может, именно потому на его порыв принц так и не ропщет, не отпихивает, восклицая гневливо, чтобы тот не прикасался к нему своими руками, лишь глушит всхлип и стремительно, как если бы боялся остаться один на один со своим горем, зарывается ему в грудь лицом и уже не сдерживает слёз.       Умин прижимает его к себе осторожно, выходя из личины меча и превращаясь в щит, который заслонит от летящих из ниоткуда стрел. Почерневшая статуя наследного принца Сяньлэ, как ни глянь, выглядит издёвкой. Вся их жизнь — одна сплошная издёвка, над которой неслышно заливисто хохочут трясущие золотом брони небожители.       Се Лянь, надрывно плачущий в его руках, несчастный и побитый невзгодами, превращается из спасителя в духа поветрия, в несчастье, от которого народ — и чужой, и свой — отворачивается, забывая, как годами ранее принц бездумно ставит на кон всё самое дорогое ради их никчёмной сохранности. Некогда со знаменем будущего владыки он — раб, которого все до единого бьют ногами и проклинают вплоть до плевков и пожеланий смерти.       Мальчишка, которого боги так не вовремя устают любить.       Но в эти секунды для Умина он — всё ещё, с того дня, как тот ловит его на празднике — остаётся единственным божеством, достойным его поклонений.       И до тех пор, пока на небе не засияет солнце для Се Ляня, Умин здесь: с белым цветком, беспризорно развалившимся на каменном полу, и разбитым сердцем, открытым меж прорех для плачущего в его руках наследного принца.