Недостойные слуги

      Нова приносит великую жертву.       Ей всегда было предначертано изменить мир. Руки – отца, а теперь, как оказалось, и Других – вели её к этому событию с того момента, как она появилась на свет. Быть может, ещё до момента, когда она появилась на свет?       Кровоточащие шрамы Куратора выглядели отвратительно. Болезненно. Только Нова не уверена – нет, даже не так – она никогда не поверит, что те болят хоть в половину так сильно, как болят её лёгкие, когда она кричит, призывая Присутствие на подмогу, требуя и умоляя его сделать хоть что-нибудь, как болят её пальцы, зажимающие отвратительную, вмиг разросшуюся ало-чёрным пятном на одежде, кровавую рану на животе Ренато, как болят её плечи, за которые её поднимают, чтобы увести из музея, чтобы вырвать из несгибающихся рук медленно остывающее тело её мужа.       Она никогда не поверит, что у Куратора, забравшего её у её кровных родителей, хоть на мгновение так же сильно болело сердце.       Как и Куратор, она была оружием. Инструментом в борьбе. Разве инструмент имеет право на своё сердце?       Мы недостойные слуги. Мы сделали лишь то, что обязаны были сделать. Нова стирает губы в кровь, повторяя знакомую с детства фразу. Ренато сказал ей это, когда встретил её впервые – ради того, чтобы получить её доверие. Верил ли он когда-то в самом деле в эти слова? Понимал ли?       Нова затыкает уши, чтобы не слышать слова, сказанные им до смерти, слова, уличавшие её во лжи. Нова закрывает глаза, чтобы не видеть боль, написанную на лице Ренато в миг, когда раскалённый металл касался её кожи.       Он верил. И понимал.       В неразберихе, воцарившейся в тот день, её пускают в больницу к отцу, но наотрез отказываются пускать в морг к Ренато. Нова сидит у кровати кардинала Бароне, пока тот не просыпается, и, кажется, царапает свою кожу ногтями, под которыми всё ещё остаётся кровь Ренато – дурная, дурная идея.       Она не помнит потом, плакала ли, не помнит, как усидела на месте те несколько часов, что отец был без сознания. Не помнит, как он пришел в себя.       Но помнит, как тот велел ей рассказать всё, что произошло – и помнит, что сделал потом – и это дало существовавшей между ними годами трещине затянуться. Кардинал Бароне в первый раз в жизни позволил ей соврать.       Соврать не ради миссии, не ради праведного дела и интересов Церкви, не ради его церковной карьеры. Ради себя. Ради того, чтобы Ренато был похоронен, как священник Римско-Католической церкви, исполнивший свой долг до конца. Как праведник, а не отступник.       И Нова врёт, врёт, врёт, щедро приправляя правдой. Ренато поймал пулю, защищая Другую. Он заботился об их миссии. Ренато был проклят. Не по своей воле, он не давал согласия, его вовсе-то никто не спросил – прости, Шен, но тебе уже какая разница? Он не был Другим, проклятие лименалита лишь делает человека чувствительным к Присутствию. В конце концов, разве все мы в той или иной степени к нему не были чувствительны? Ренато женился на Другой? Он женился на ней. Она не собирается говорить: «Вы мне, вообще-то, должны», гордыня – смертный грех, но главное, чтобы все в это верили. К тому же – и Нова добавляет в голос дрожащих ноток – был момент, когда она колебалась, на правильном ли стоит пути, когда у нее был кризис веры – и обвенчав их перед Богом, Ренато вновь вернул её на правильную стезю.       Она врёт, врёт, врёт – и почему-то теперь это даётся ей многократно проще, чем во времена Союза Сожжения.       Ренато верил в Бога – тут Нова ни капли не грешит против истины. Он был добрым, честным и справедливым. И если кто достоин, чтобы его помнили, как мученика, как человека, погибшего за великое дело по воле Божьей, то это, без сомнения, он.       Нова не плачет в эти дни. Она борется – борется так, будто Ренато живёт. Он ведь и правда живёт. Наблюдает за ней. Наверное, гордится.       Нова затыкает пальцами уши, пытаясь заглушить голос в голове, говорящий, что она нарушила свою клятву уважать его, раз столько ему лгала. Его голос. Слова из её кошмаров. Нова запрещает себе думать, что, если Ренато в последние мгновения своей жизни винил её во лжи ему, то едва ли одобрил бы ложь про него.       Нова не видит. Не слышит. Не чувствует. Она знает: пусть Ренато и сбился с пути, она поступала правильно за них двоих. Она сделала лишь то, что обязана была сделать. И будет поступать таким же образом и теперь, когда она осталась единственным голосом, имеющим право говорить за него.       Нова добивается своего. Ренато хоронят с почестями в Ватикане. Он и правда умер ради благословленной миссии. Ради общего блага. Нова улыбается – и тут же душит свою улыбку. Она была права. Разве может быть неправдой то, что подписано Церковью? То, что подтверждено людьми в белых и красных одеяниях? То, во что верит она сама?       Только Ренато с немым укором смотрит на неё. Так, как смотрел лишь раз в тот миг, что она предпочла бы забыть. Он рядом, когда она спускается в катакомбы, когда обсуждает с отцом судьбы бывших Других…       И он всегда рядом, когда она спит.       Почему, Нова? Мой свет, я не хочу умирать. Ты клялась уважать меня. Клялась перед Богом.       Нова просыпается – она не спит всю ночь напролёт многие месяцы. Встаёт. Умывается. «Ты убила меня, мой свет», – говорит ей Ренато, но выражение его лица всегда мягкое, несмотря на срывающуюся с его губ ложь. Нова закрывает глаза и с силой трёт их. Видение рассеивается.       Нова знает, он вернётся следующей ночью, чтобы повторять по кругу слова, значения которых он даже не понимал, слова, которые срывались с его губ, когда заражённая рана забирала его, и слова, которых он бы никогда не произнёс. Они ведь были ложью – а Ренато никогда не лгал. Ренато умер, потому что на то была воля Божья. Умер, когда она делала всё возможное и невозможное, чтобы оставить его рядом ещё ненадолго. В этом не было её вины. Просто так случилось. Просто такова была их судьба.       Нова возвращается в кровать и одно за другим прокручивает в голове воспоминания. Вот Ренато молится над её клеймом. Организует ей встречу с отцом. Предлагает помолиться вместе. Помогает, ни о чем не спрашивая и ничего не беря взамен.       Вот он берёт её в жёны. Они проводят вместе ночь. Она целует рассыпавшиеся по его груди – совсем как звёзды – веснушки. Она подтыкает его одеяло, когда он болен. Он встречает её по возвращении из Нигилита.       Нова улыбается и засыпает. Её не мучают сновидения.       Проходит год – и укор во взгляде Ренато растворяется. Одинокими вечерами, готовя себе ужин, Нова, чувствуя себя до безумия глупой, иногда завязывает разговор. Она рассказывает ему, как идут дела после завершения её – их! – миссии. Как она нашла своё место.       И Ренато кивает. Ренато поддерживает её – как поддерживал всегда. В его взгляде теплится искренняя гордость за жену. Она приняла правильное решение, даже когда он не смог. Пусть ей и пришлось начать их семейную жизнь во лжи. Но он понял её – сразу понял, как только она призналась.       И пусть у них были лишь мгновения после – страшные, ужасные мгновения, когда она молила Бога и Присутствие не забирать его у неё – Ренато всегда знал, что так всё и должно было случиться.       Когда настанет её время, он примет её вновь, заключит в объятия.       И никогда больше не отпустит.