Все мы превратимся в звезды

—Джон? Протяжное мычание звучит неохотно, с каплей приятного тягучего меда. —Как ты думаешь, когда мы умрем, мы превратимся в звезды?—Ло тянется к нему поближе, практически утыкаясь носом в плечо. Привычка вставать в одно время с партнёром пагубно сказалась на нем: ещё никогда одеяло и чужое тепло не манили его так сильно в три часа дня. —Ты больной, что ли, такие вещи спрашивать?! Недовольная моська рядом, несмотря на увесистый подзатыльник, в полудреме кажется ещё милее.

***

Когда тебя нет рядом, я часто смотрю на небо. Знаешь, оно бывает таким разным. Суровым, серым , со взбудораженными колтунами облаков. Разноцветным, залитым алым светом уходящего солнца. Ночным, когда горизонт сливается с полосой земли, а свет окон в городе можно перепутать со звездами. Обычным:чистым и голубым. Это я не люблю больше всего. Подняв взгляд к небу, я разглядываю этот голый небосвод, и по моей спине пробегают мурашки. Днем не видно звезд, но я представляю, что в этот момент ты просто спишь дома. Завернутый в плед до состояния, которое я называю "лаваш", пока на кухне стынет брошенный, не успевший прийти тебе на выручку, кофе. Уже от одной мысли о том, как ты, соня, развалился на диванчике под золотистыми лучами, я чувствую, как меня постепенно начинает отпускать. Чищеные ботинки бойко стучат по асфальту. Привычку следить за внешним видом я перенял у тебя. Как и множество другого. Зажатые в ладони ключи я подбрасываю в воздух, не в силах не вспомнить с усмешкой: тебе не нравилось, когда я называл тебя подобным образом. —"Это неромантично!"—Ты раздражённо брюзжал в вышивку со слоном, пока я едва сдерживался, чтобы не захихикать. Потому что ,когда ты напивался в праздники, то вёл себя со всем по-другому. Взлохмаченные волосы не привычным, и от того ещё более умилительным, гнездом торчали в свернутой ткани. Ты пыхтел, пытался принять "соблазнительную" позу, пока румяное от алкоголя личико поглядывало на меня. —"Ты не голоден? Не хочешь отведать аппетитного меня?" —пьяные губы шептали что-то ещё, когда я с трудом ловил тебя, запутавшегося в пододеяльнике. Забавно, что, отрезвев, ты отрицал это. Судорожно отхлебывая иссохшим ртом воду из принесенного мной стакана. От подробностей ты потом едва не заходился в возмущенном и смущённом кашле. Дорога передо мной вырывает из приятных, припорошенных запахом имбирных пряников, (которыми почему-то пах плед), мыслей. Я пытаюсь сосредоточиться на сигнале светофора: красный, желтый, зелёный, и больше не смотреть наверх. На чистое небо. Пасмурная погода мне тоже не очень нравилась. Но с ней было намного проще. Мне несложно представить, что в такие моменты ты сидишь передо мной, прижав ладони к лицу. Длинные, до фарфоровой бледности белые пальцы на фоне багрянца щёк. Так ты пытался скрыть свою "полную капитуляцию", как ты потом говорил, забывая о таких же краснеющих ушках. Это смущение многого стоило. Слишком нежный для самого Джона Дэйви Харриса и слишком робкий для простого Джонни. Мне нравилось наблюдать, как ты мечешься между этими гранями, пока я оставляю узор на твоей коже. Но ты не всегда сдавался так просто. Порой, когда простыни были смяты горячей спиной и несдержанным томлением—твоим или моим, неважно, в этот момент мы все делили пополам, —твоя гордость красиво восставала из пепла. Тяжело дышащий, с горящими от кострища чувств кофейными зрачками. С припухшими подушечками губ, грудной клеткой, дрожащей на вдохе. Ты восседал смело, непреклонно, как самый настоящий король, и тогда каждое движение моих рук было созвучно со звоном меча. Верным, протянутым в молчаливой клятве обета:"Я здесь, чтобы добровольно преклонить перед тобой колено". Если солнце пряталось за облаками с протяжным шипением и громом, а в воздухе, над раскрытыми в ожидании зонтами, ощущался запах дождя, картинка менялась. Минуты, когда наша квартирка трещала по швам,тоже бывали, и я ценил это. Причины могли быть разные. Я уставший после работы. Ты, с преувеличенной жалобой к миру, агрессивно сюрпающий разводимый кофе "три в одном". Я забыл заскочить в магазин, чтобы взять тебе любимую банку с зернами, и теперь ты был зол на меня и-за этого. На самом деле нет: я знал, что тебя просто расстроила неудача в лаборатории, и ты нашёл выход выместить её на Лололошка и металлической ложке с горкой заменителя в руках. Но ты расскажешь мне об этом потом, когда присядешь рядом с отстраненным видом и начнёшь тихо болтать о новом эксперименте. Пока ты не смирился с неудачей, и кроме неё тебя мало что волновало. Я тоже был не железный: отчёты руководству меня достали до воображаемой удавки из галстука на шее. Друг в друге сходилась наша горечь и безумие. Пробегающая мимо стайка детей едва не влетает в меня, и я с трудом уворачиваюсь. Двое мальчишек и, по сравнению с ними, кнопка-девчушка. Она единственная обернулась и бросила тихое:"Извините", прежде чем ,потряхивая косичками, убежать за друзьями. Сбитый с шага, я делаю глубокий глоток воздуха. Заторможенно, но моя поступь начинает новый быстрый забег по асфальту. Ночное небо я любил больше всего. Стоя на балконе,ощущая под кожей жгучие от прохлады прутья, я не могу удержаться от того,чтобы не поднять голову к нему. Повезло ,что мы взяли квартирку под самой крышей. Наблюдая за яркими звездами, что рассыпаются в неясной дымке выхлопов, снующих над городом, я могу ощутить, как место рядом со мной практически дребезжит от энергии. Это ты стоишь рядом со мной, с восторгом рассекаешь ладонями воздух, и ночная футболка вьётся вместе с тобой в этом полном беззаботной страсти танце. Я не вслушиваюсь толком в твою речь. Для меня все эти формулы и вычисления похожи на непонятные заклинания. Но мне нравится, как ты бубнишь их под нос, едва не перевешиваясь спиной через перила. Я невольно тянусь ближе, чтобы подстраховать тебя. В такие моменты ты очень похож на те самые звезды. С бурей безумства в зрачках, что широко распахнуты и блестят в полумраке карниза. С этим почти детским восторгом,от которого ты не можешь удержаться на месте. Даже когда я мягко заключаю тебя в объятия и просто кладу голову на плечо, ты задумчиво теребишь между пальцев кончики моих волос. Ты сиял ярче всех звёзд в этом темном море. Легкий остаток от парфюма—нотки корицы и апельсиновой цедры,—щекочут мне нос, точно также,как ты шепотом щекочешь мое ухо. Оставшееся тепло ты отдаешь мне, прижимаясь ближе, и уже что-то совсем-совсем тихое доносится до меня: оно так перемешано с ленивым спокойствием, что я не могу разобрать и не слово. Но оно мне и не нужно. Твоя рука, выдающая азбуку Морзе на моей спине, скажет мне больше. Например, то, что сейчас тебе хочется только спокойствия, меня рядом и, желательно, теплых носков. Несмотря на свою гениальность, ты совершил такую великую глупость, выйдя на плитку балкона босиком. Вздохнув, я на руках несу тебя обратно. Пожалуй, если подумать, есть в звездном небе то, что я не люблю ещё больше, чем в "небе без ничего". Падающие звезды. Они так похожи на наше собственное падение. В тот день, уже намного позднее того, как мы вылезли из кровати, после того, как я в шутку брызнул тебе в лицо водой в ванной и приготовил блинчики из оставшихся молока и яиц, наш поздний день от ленивых поцелуев перешел в запах металла и визг тормозящих шин. Вкус твоего любимого клубничного варенья в одно мгновение уже изменился на горечь страха. Холодный,морозный ,но приятный для вечерней прогулки ветер разносил стоящий гул и обдувал твоё бледное лицо. Я много раз говорил, что красный тебе не идет. Но тогда, ступая по ещё нерастаявшему снегу, который твоя кровь превратила в алый бархат, смерть посчитала его самым подходящим для тебя украшениям. На одеяле алого и белого ты казался мне каким-то ненастоящим, чужим. Я не помню, что было точно. В моей голове осталось только три воспоминания. Твоя широкая ухмылка в свете зажигающихся плафонов фонарей. Мое гулко бьющееся сердце, когда я держал в своей ладони холодные пальцы, пытаясь их отогреть под твоё ворчание. На нашу вечернюю прогулку ты в очередной раз забыл взять с собой перчатки. Хотя в лаборатории постоянно ходил в своих медицинских. Мне кажется, ты делал это нарочно. Громкий свист, в одно мгновение ока уронивший весь мой мир—тебя—к моим ногам. Капли крови, непростительно весело блестящие на твоих губах в электрическом свете. И над всем этим стояла полная звёздная мгла. Белая дверь передо мной и громкий оклик вахтерши:"Доктор Шэрон в своём кабинете" ——уж больно ярко контрастируют со всплывшим образом того дня.

***

—Лололошка. Как вы себя чувствуете?— Шэрон разглаживает складки на халате. Ее вопросительный взгляд был брошен из-под неровно подстриженной челки. Напротив, в кожаном кресле, среди блестящих грамот под рамками из начищенного стекла и дерева, устроился парнишка. Совсем молодой, лет 20, с забавно непослушными и пушистыми прядками вокруг лица и чуть пухловатыми щеками. Взрослая жизнь совсем недавно пробежалась по его лицу: острота скул выделялась пока довольно скромно. Его глубокие, голубые глаза напоминали студенное озеро, и врач дрогнула, вспоминая, во что им вдвоём пришлось окунуться. Суровый диагноз—депрессивный психоз с психосоматическими симптомами—казался приговором, который психолог поставила в медицинской карте собственной рукой. —М, неплохо. Лучше, чем вчера. Дейвисон поворачивается к окну: за приоткрытой форточкой, под пологом жалюзи, разыгралась настоящая весна. Его задумчивый взгляд уже в который раз словно бы что-то ищет, пробегаясь по скромному палисаднику и чьей-то тёмной макушке. Один из сотрудников вышел покурить. —Вы сегодня очень спокойны и задумчивы. Случилось что-то хорошее? Дежурная улыбка держится довольно неловко. Шэрон отдергивает подол юбки над скрещенными ногами и внимательно, на манер скальпеля, со сдержанной аккуратностью снимает на пробу кусочек оболочки. Лололошка молчит. Он ощущает безмолвное волнение врача, но при этом не придаёт ему значения. Сухие губы, обкусанные уже не раз, смыкаются вновь. Зубы поддевают нежную корочку. —Знаете, доктор. Мне кажется, что мы все когда-нибудь, может, даже после смерти, станем звездами. Уродливый шрам, растянувшийся вдоль щеки, как поцелуй самой аварии на память, хищно ухмыляется вслед.