Не уходи далеко

***

От тянущего жилы желания хочется орать, в чем Кацуки себе не отказывает. Вид оглушенного Изуку привычен, но что-то неправильное, неуместное сквозит теперь во всех его знакомых до боли выражениях и жестах. Вопреки опасениям, Изуку не изменился необратимо. Кацуки, несмотря на то, что за эти недели пережил настоящую утрату, тоже. Но они — они изменились, это Кацуки ощущает всем собой, читает в каждом якобы ненарочном шаге ближе друг к другу, ловит во взглядах, долгих, задумчивых и честных, но никогда, к своей печали, не дразнящих. О, да, Кацуки хотелось бы, чтобы все было проще. Чтобы, может, они были глупее, наивнее, неосмотрительнее, как и подобает школьникам. Но жизнь слишком рано заставила обоих повзрослеть. Каждый вдох обдуман, каждое движение выверено, на малодушные заигрывания нет времени. С одной стороны, это вселяет уверенность — ничто больше не происходит просто так, и мотивы лежат на поверхности. С другой, неоткуда брать смелость на поступки, которых никогда прежде не совершал и не планировал. Эта сложность, при очевидной заинтересованности обоих в развитии отношений, выводит Кацуки из себя. Пробивает на нервный смех. — Еще? — Да, — Изуку стирает запястьем пот со лба и занимает боевую стойку. Во всем его сухом, крепком теле чувствуется спокойная уверенность. Для Кацуки он — лучший противник. Слова, такие важные и правильные, щекочут кончик языка, но рассыпаются, стоит лишь приоткрыть рот. Связки каменеют. Кацуки не учили быть таким… таким. Даже прилюдно извиняться проще, чем признаваться в привязанности, отдавая себе полный отчет в том, что у этого будут конкретные, осязаемые последствия, и обратного пути из нового мира уже не будет. Последняя партия затягивается. Оба и так истощены общей тренировкой, а сейчас дожимают друг друга рукопашным боем. Расставаться не хочется, и язык силы они понимают лучше прочих. В подушечках пальцев бьется пульс, горячий, заполошный, и только от соприкосновения с чужой кожей он унимается. Из-за усталости мутнеет в глазах, но этого недостаточно, чтобы разум отключился, дав спонтанным порывам беспрепятственно выйти наружу. А жаль. — Ты любил бы меня, будь я идиотом? — Не знаю, — кряхтит Изуку и выкручивается из захвата, сбрасывая Кацуки с себя, — ты никогда не был идиотом. Под щекой скрипит мат, Изуку заламывает Кацуки руку и фиксирует бедрами нижнюю часть тела, не давая вырваться. Несмотря на боль, Кацуки не спешит сдаваться, успокаиваясь в желанной близости чужого тепла. Хватка на руке слабеет. — Порядок? — Ага, — Кацуки дважды хлопает по мату свободной ладонью, обозначая свой проигрыш. Изуку мгновенно отступает. Сквозняк холодит те места, которых он только что касался. Торопясь прогнать это предчувствие одиночества, Кацуки вскакивает, покачиваясь на слабых от усталости ногах. В голове впервые с тех пор, как они забрали Изуку с улиц обратно в UA, наконец становится пусто-пусто. Фокус теряется, кроме желаний, не остается ничего. Кацуки не дает себе времени очнуться, тускло улыбается и, походя, мажет сухими губами по щеке Изуку, ненамеренно соприкасаясь с его пальцами своими. Набрякший по́том завиток волос задевает чувствительное, тонкокожее местечко за ухом, и это ощущение посылает легкую дрожь по утомленным мышцам. Сердце мгновенно подкатывает к горлу, и немного кружится голова. Отступив и оперевшись на стену плечом, Кацуки слизывает с губ призрак мимолетного прикосновения. Этого мало, но если не открывать глаза, можно запечатлеть его в телесной памяти навечно. Сознание потихоньку проясняется, и Кацуки ухмыляется шире, не находя в себе и толики сожалений, одну только благодарность. Из-за страха за Изуку мир Кацуки был таким крошечным. Те проклятые несколько недель он лишь наблюдал за происходящим в узкую щелочку между удушающей безысходностью и глухим, сосущим волю и силы одиночеством. И вот, теперь, когда они вернули Изуку домой, мир Кацуки стал больше, чем был когда-либо: — Только ты так умеешь. Дрогнувшие пальцы подошедшего беззвучно Изуку задевают взмокший загривок, но не застывают, а с силой зачесывают волосы Кацуки против роста. Кацуки выгибается всем телом, встречая одобрением эту жестковатую ласку. — Что умею? Кацуки открывает глаза и выкручивается из-под чужой руки, чтобы сразу шагнуть навстречу Изуку и крепко его поцеловать в тугие, вечно искусанные губы. — Все. Быть. Не знаю. — Кацуки жмурится, пытаясь прогнать вновь накатившее отупляющее возбуждение. Не удержавшись, клюет Изуку в губы еще раз и прижимается лбом к его. Они так плотно переплетаются в объятиях, что, кажется, едва ли между ними остается хоть глоток воздуха, да и тот раскален до предела, сушит горло, жарит щеки. — Просто оставайся собой, а я всегда тебя найду. Неожиданно Изуку посмеивается, скашивая погрустневший взгляд: — Как бы мы не потерялись, вечно ища друг друга. — Просто не уходи далеко. Против воли Кацуки пропускает в голос нотку обиды, столь неуместной, что он порывается извиниться. Но Изуку вдруг соскальзывает, притираясь лбом к его виску с такой уязвимой нежностью, что Кацуки, ошеломленный, целиком цепенеет. — Хорошо. Что-то до боли знакомое сквозит в его тоне, но теперь Кацуки это не кажется неправильным. Изуку все тот же, и он, Кацуки, все тот же. Но они — их общий мир стал гораздо больше. — Лжец, — подтрунивает Кацуки беззлобно. Ведь стал? Вместо ненужных оправданий Изуку утягивает Кацуки в долгий, соленый от пота, крови и слез поцелуй. И не отпускает, пока от поцелуя не остаются одни лишь сомкнутые переломанные улыбки. От радости, мучительной и тревожной, и оттого, что по природной честности они могут разделить только отчаянную надежду не умереть в грядущем бою, Кацуки хочется скулить, раздирая горло.

***