Часть 1
28 октября 2025 г., 00:10
От мерного шума за окном Инеж вздрогнула и очнулась. Как и все разы, предшествующие этой ночи: с безмолвным криком, застывшим ледяной коркой на губах, рукой, в неистовом треморе ищущей во мгле номера опасно сползшее одеяло, и лихорадочно юлившим по тенистым углам взглядом.
Никого. Ощущение реальности подводило, но побуждающее успокоиться «никого» все едино вырезалось в подсознании до кровавых разводов. Отпечатывалось намертво. Въедалось — не сотрёшь.
Летняя ночь в Кеттердаме на редкость душная и жаркая («отвратительная» — нашёлся другой спонтанный эвфемизм). Ночная рубашка неприятно липла к коже, на простынях — влажно и противно, а одеяло, глумливо опутав ноги змеёй, что вот-вот затрепещет ядовитыми жалами, валялось на ней бесформенной кучей, прикрывая от оставшихся в чересчур реалистичных грёзах глаз всё самое таинственное («хотя, — думала, — чего уж таинственного, если уже не один мужчина… если они…» — и мысль так и прервалась, не отыскав в сумбуре том конца).
Сны повторялись слишком часто. Слишком рьяно. Слишком беспощадно.
Слишком много этих «слишком».
Кошмары становились всё более реалистичными. Каждый раз — искажённая версия событий, скачок в прошлое, в тёмное пятно на жизни и гнилостное напоминание о том, что ей могло не повезти найти в себе отвагу предложить Грязным Рукам помощь взамен на то, чтобы её освободили из заточения.
Со дня фальшивой эпидемии чумы «Зверинец» так и не заработал, а, обанкротившись, и вовсе был продан и перестроен в местную закусочную, но снесённые стены и отпиленные с окон решётки всё равно не затмили её кошмары. Мужчины те, что прикасались к ней, норовя урвать кусок юной плоти без спросу — раковая опухоль, доселе не уничтоженная, и потому каждый из них, подавно утерянный в плеяде образов, являлся к ней во снах. Уязвлял. Отбирал то, что ему не принадлежало, и рассеивался дымкой, стоило ей открыть глаза.
Инеж вслепую потянулась к кинжалу. Сталь контрастно-холодна в сравнении с удушающим воздухом, но в сей миг превращалась в бессмысленную игрушку.
Может, чтобы абстрагироваться, ей стоило перестать бояться и вонзить клинок в спину хотя бы одного из них. Может, ей стоило вырвать им сердца и оставить труп покрываться гнилью. Может, ей стоило позволить Казу…
«Нет», — отсекла она резко и неумолимо.
Инеж сильнее закуталась в одеяло, не смея ни лечь, ни сжаться в позу эмбриона.
Она доверяла Казу собственное тело, но не доверяла этому телу сама. Никто не мог с твердокаменной уверенностью гарантировать, что её не накроет паникой с первой секунды, как он попытается снять с неё одежду. Никто не мог гарантировать, что это тело не примется действовать против неё, что оно не испортит всё, что Каз не увидит её такой (но Каз однажды увидел, а Инеж хотела верить, что это в первый и последний раз).
Попытка сообразить, где она, закончилась лишь частичным успехом: одиночный номер в «Гауденшлётеле», в стенах которого предавалась невозмутимому сну её команда. По гладкому полу уныло блуждал комок лунно-серебристого света, не изрешеченного оконными гратами, но от этого едва ли легче. Инеж продолжало трясти, пока воспоминания о кошмарах дней минувших, обличая всё немилостиво-ясно, вытягивались из неё нитями. На мгновение она решила перебраться на самый краешек постели, а то и вовсе залечь на пол: в «Зверинце» спать в большой удобной кровати, насквозь пропахшей мужчиной, — абсолютно чужим и надругавшимся над ней — было выше её сил, и проведенные в неволе месяцы постелью ей служил ковёр из невесть чьего меха.
Днём, когда кошмары дремали на периферии рассудка, Инеж в одночасье находилась и в умиротворении, и на иголках, а вот с наступлением темноты иглы эти вонзались в неё, рвали, оставляя шрамы. Наутро она всегда их латала, пока едва останется хоть одно напоминание, но ночь срывала корку рубца и пускала кровь в разбойничий пляс.
«Душно, душно».
Окно, отворившись, впустило в номер воздух, но в следующий миг Инеж сорвалась и ринулась по зазубренному маршруту по ухабам крыш.
Подальше от отеля. Подальше от пропитавшейся влагой постели.
Подальше от воспоминаний.
минуту секунду, что им была дана, Каз просто был рядом.
* * *
Джорди снова не дал ему спастись. Казу хватило всего секунды, чтобы ухватиться за мост и вынырнуть из беспокойных вод, как похожая на брата тварь грубо стиснула его больную ногу. Дальше — как по заученному сценарию, в котором поле зрения застилало грязным мулом, а трупы, будто поражённые наглостью, что из всех них посмел выжить только этот напыщенный скаредный мальчишка, утянули его на забитое изумрудным илом дно. Прикосновение к коже испещрёнными нарывами пальцами сыграло против него: в крике, безрезультатно велящем — или всё же вымаливающем? — отпустить, Каз более не нашёл в себе сил держаться и бухнул в воду. Когда пространство залило чернотой, а разум вернулся в реалию, в которой плоть брата давно обратилась в пустоту, Каз не стал открывать глаза. Не стал осматриваться во мрак ночи в попытках убедиться, что он именно в своей постели, а не беспризорно вышвырнутый на песчаную гавань и не под чьей-то лестницей, служившей ему ночлегом в годы скитания. Он в своей комнате — это вне всяких сомнений. Одно из доказательств — собачий скулёж неподалёку. — Брутус, прекрати скулить, — сквозь дремоту проворчал Каз. Но щенок не унимался, а в сердце Каза нежданно прокралась невесомая тревога, что-то да было не так: в любой другой раз Брутус, сопя и фырча, послушно брёл к нему в кровать и ложился рядом, свернувшись в чёрно-белый комочек, но теперь он отчего-то не спешил повиноваться хозяину. Нехотя отворив веки, Каз приподнялся, и только тогда, присмотревшись перед собой, понял причину. Причину, сидевшую на краю его постели. — Инеж? — спросил он насилу удивлённо, сполна привыкнув к её внезапным ночным визитам. — Что-то произошло? Когда мглистый сюр рассеялся, Каз уловил, как мелкая дрожь сковала её, пока она сидела неподалёку, обняв себя за плечи. Он бы подумал, что то тремор от холода, — мало ли, какая погода за тщедушными стенами Клёпки — но верить в то всё равно, что потакать собственной наивности. Потому что сама она была испуганно-сжавшейся, почти ребёнок, который шёл к взрослому, прося того стать укрытием от страшных подкроватных монстров. — Инеж, — полушёпотом, как будто боясь вывести её из прострации и напугать. Она издала какой-то звук, похожий на скованный смешок. Или на всхлип. Что из того верно — не поймёшь. — Ты… — неловко начала Инеж. — Тебе снова снился кошмар. Я видела… я… Каз напряжённо выдохнул, осознавая: кошмар снился не только ему. И невдомёк, радоваться ли, что в ту ночь он осмелился рассказать ей о Барже Жнеца, ребёнке, что переплыл море на мёртвом брате, и главной причине, почему он так строптиво намеревался изолировать себя от любого вида тактильного контакта, когда руки не скрывали перчатки, или всё-таки проклясть самого себя за вопиющую слабость. Узнай Инеж о том намного раньше, узнай, какую смехотворную слабость Грязные Руки был вынужден скрывать, то, скрипя сердцем, он бы непременно прикончил её в страшном параноидальном порыве. Проворно схватив в сети внутренних демонов и хватаясь за тугой узел, дабы не выпустить тех на волю, Каз, поначалу не решаясь, — и не понимая, из-за себя или из-за неё — протянул к ней ладонь. — Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? — задал он такой знакомый вопрос. Инеж помешкала недолго. Рука её, вздрогнув, опустилась на его ладонь, стиснула осторожно, точно боясь, — и Каз снова не мог уразуметь, из-за кого — и в тот час же их пальцы неторопливо, как если бы она давала ему возможность одуматься и прервать касание, переплелись. На секунду его прошибло током, но он быстро взял контроль над собой: руку её не покрыли чумные геморрагии, не окрасило в зелёный, не обрамила в болезнь эпидемия. Прикосновение её безопасное и ищущее в нём ответной безопасности — уже потому Каз, несмотря на недавно пережитый кошмарный сон, не мог, просто не имел права бояться собственных призраков, когда Инеж так нуждалась в опоре. Они оба увязли в своих страхах, хоть и давно облачились кинжалами и пушками. Кто же знал, что противостоять целому государству окажется легче, чем своей искажённой чужими мечтами натуре? Противясь разверстой воронке отвращения, Каз стиснул маленькую бронзовую ладонь, протянув вторую руку к ней в немом приглашении подвинуться ближе. — Иди сюда, — наконец негромко подозвал он её к себе. И Инеж наклонилась в бок, прижавшись к нему, совсем как тогда, в жарком знойном Шухане, когда он впервые застал её настолько сломленной, доверяющей себя ему до такой степени, что в настолько тяжёлый момент без слов просила не оставлять её одну. Они безмолвно полулежали в постели. Гоняя страхи, Каз прижался губами к копне её волос, поздно задумавшись о том, не было ли то лишним, не увидит ли Инеж в его невинном жесте что-то знакомо-похабное, за которое непременно оттолкнёт от себя и воззрится так, будто в его мыслях могло проскользнуть намерение сделать то же, что с ней сделали безнравственные мужчины из «Зверинца». Но нет: она настолько доверяла, что прильнула ближе, и Каз не мог не думать, что со всеми его старыми колкостями и поступками он получал её доверие почти незаслуженно. — Тебе снова снилось… — он не договорил, но Казу и не нужно было доводить предложение до конца, чтобы Инеж смогла понять, о чём шла речь. Она молчаливо кивнула на незаконченный вопрос. — А ты… снова… был на Барже Жнеца, — вымолвила Инеж, зная без его признаний, из-за чего на её глазах во сне он корчился и сжимался. — Да, — сознался Каз без утайки. — Снова. На Барже Жнеца было холодно и страшно. Во сне тоже было холодно, и потому порой Каз боялся однажды обнаружить, что происходящее никакой не сон, что в один день то поглотит его с головой и в самом деле унесёт руками покойников на морское дно. Быть может, Инеж чувствовала то же самое. Она, к его неожиданности, сдавленно, почти надтреснуто, будто из последних сил, усмехнулась, и обняла его за талию, стараясь не прикасаться к коже. — Мы такие странные родственные души, Каз, — невесело заключила Инеж. — Оба боимся чьих-то прикосновений, но по-разному, и доверяем эти страхи только друг другу. Но Каз не просто доверял ей свои страхи. Он отыскал в себе нечеловеческую браваду бороться с ними лишь ради неё. Он позволял дотронуться до него только ей. Он дал пароли от всех сейфов с транквилизаторами и блокаторами для лечения ей одной, потому что ни одна живая душа просто не заслуживала всего того, на что он шёл, чтобы суметь снять для неё свою броню. Каз тягостно вздохнул, но попытался выдавить из себя хоть и страдальческую, но улыбку. — И что же нам с этим делать, душа моя? — почти буднично поинтересовался он, как если бы речь шла не о чём-то столь трагичном. — Хотела бы я знать ответ. И тогда же в постель запрыгнул Брутус. Едва не наступив на больное колено Каза, щенок, словно искренне недоумевающий и недовольный тем, что оба хозяина не обращали на него никакого внимания, неуклюже просеменил вперёд и плюхнулся между ними, после чего не нарочито приник к Инеж. Хмыкнув, Каз бросил глухое «негодник» и потрепал пса за ухом. — Есть ли что-то, что я могу для тебя сделать? — погодя немного спросил он. Он мог, как в ту роковую ночь в Шухане, заварить ей успокаивающий чай. Он мог дать ей время побыть наедине, пускай из отеля Инеж в столь поздний час пришла к нему не для того, чтобы сидеть в одиночестве. Он мог попытаться умиротворить её страхи — любым способом, который она попросит, который вырвет её из обманчивых пут грёз. — Расскажи мне что-то, — попросила Инеж, выдав знакомую просьбу. — В прошлый раз ты рассказал мне, что с тобой случилось, почему ты стал ходить в перчатках. Расскажи же мне теперь что-то более простое… что-то более светлое. Может, историю из детства. Выудив громкий выдох, Каз мягко улыбнулся ей. Грязные Руки немедля прогнал бы её. Грязные Руки ни за что бы не стал рассказывать о своём детстве. Каз же не простит себя, если позволит своей же гипертрофированной части такой поступок. — Я тебе рассказывал о том, — начал он, подвигая её ближе к себе и опрометью заставляя лежавшего меж ними щенка ретироваться на другую часть кровати, — как в детстве, обижаясь на родителей, постоянно взбирался на самое высокое в нашей деревне дерево? — Нет, — хихикнула Инеж, постепенно приходя в себя, успокаиваясь в его руках, которые никогда не причинят ей боли. — Как-то раз я не смог спуститься… Одеяло лежало поодаль, скомканное и забытое, и Каз, противостоя самому себе, притянул её ближе, обняв сильнее и не оставив ни единого свободного пространства между ними. Он знал: это не продлится долго. Она не очнётся в его объятиях, даже если они оба очень того захотят, потому что скоро ему придётся переложить Инеж на подушку и, сжавшись в позу зародыша, безмолвно и неотрывно смотреть на неё, сгорать от собственной младенческой беспомощности и жадности, что истекло его время. Но сейчас, отсчитывая каждую
