Сирена

      Проснулся от пиздеца. Не сразу, не резко, а как будто меня вытащили из густой, чёрной, тёплой грязи на короткой верёвке, а потом отпустили, и я шлёпнулся обратно. Но пиздец продолжался. Пронзительный, ебучий, металлический. Будильник. Телефон.       Я открыл глаза. Темнота. Не ночная, а утренняя, густая, безжалостная. Та, что бывает в пять утра, когда кажется, что мир мёртв, и только ты один проёбываешь свой последний шанс уснуть. Сквозь щель в шторах не пробивалось ни лучика. Полная, окончательная хуйня.       — Блядь, — прохрипел я, и слово повисло в спёртом воздухе спальни, пахнущем пылью и старым постельным бельём.       Я повернулся, шаря рукой по тумбочке. Рука наткнулась на пустую бутылку, на какую-то книгу, отшвырнула её. Наконец пальцы нащупали холодный, гладкий прямоугольник. Экран слепил, заставляя щуриться. Я потыкал в него, пытаясь попасть по плавающей иконке «отключить». Не попадал. Пиздец не умолкал. Он звенел где-то глубоко в костях, в зубах, в струях мозга.       — Да заткнись, блядь! — уже почти закричал я, сел на кровати и вцепился в телефон обеими руками, тыча в экран уже не пальцем, а всей душой, всем своим ебучим существованием.       И вдруг я проснулся.       Ранним тёмным утром. От звонка будильника на телефоне.       Сердце ёкнуло, остановилось на секунду. Что, бля? Только же… Я же уже…       Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Да. Тот же самый пиздец. Тот же пронзительный вой. Та же тёмная комната. Та же тумбочка. Я повернул голову. Бутылка стояла на месте. Книга лежала там, где должна была лежать.       — Схуя ли? — пробормотал я.       Это был не вопрос, а констатация ебнутости ситуации. Похмелье? Сон? Но я не пил вчера. Вроде бы. Кажется. Чёрт его знает. Ладно, похуй. Надо выключить этот адский звон.       Я встал с кровати. Пружины скрипнули всё тем же знакомым скрипом. Пол был холодным. Я сделал шаг, потянулся к телефону, уже зная, где он лежит. Рука сама потянулась к нему. Я взял его, поднёс к лицу. Слепящий свет. Плывущая иконка. Я протянул палец, чтобы нажать.       И вдруг я снова проснулся.       Ранним тёмным утром. От звонка будильника на телефоне.       Вот тут мне стало по-настоящему пиздецовски страшно. Не просто неприятно, а так, как будто кто-то выключил гравитацию и мой желудок уплыл куда-то в район пяток. Я не двигался. Просто лежал и слушал этот вой. Он был идентичен. До последней ноты. Как закольцованная плёнка. Как проклятие.       Я медленно, очень медленно поднял голову и оглядел комнату. Всё на своих местах. Всё так, как должно быть. Но что-то было не так. Воздух. В воздухе висела лёгкая, едва уловимая дрожь. Как перед грозой. Как будто мир натянули на хуёвую, треснувшую рамку.       — Твою мать, — тихо сказал я. — Да что же это такое?       На этот раз я не просто встал. Я подскочил, как ошпаренный, и вцепился в телефон. Я не тыкал в экран. Я зажал кнопку выключения. Долго, отчаянно. Экран погас. Звонок прекратился.       Тишина.       Глубокая, оглушительная тишина. Такая, какой не бывает в городе. Ни гуда машин, ни голосов за стеной, ни гула лифта. Ни-че-го. Я стоял посреди комнаты, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле.       И вот тогда это началось.       Сначала это был далёкий, тонкий звук, похожий на ветер. Но ветра не было. Потом он нарастал, превращаясь в вой, в гул, в нечто чудовищное и всеобъемлющее. Сирена. Сирена гражданской обороны. Предупреждение о ядерном ударе.       У меня в голове ничего не произошло. Не было мыслей «ой, всё» или «вот пиздец». Мозг просто отключился, и включился какой-то древний, животный инстинкт. Я рванул из комнаты, не думая, не соображая. В голове была одна, выжженная огнём мысль: родители.       Я влетел в их комнату, отшвырнув дверь. Она с грохотом ударилась о стену.       — Мам! Пап!       Комната была пуста. Кровать заправлена, идеально, по-военному. На тумбочке у отца лежала его зажигалка, которую он никуда не девал с тех пор, как бросил курить. На маминой — томик Ахматовой. Всё на месте. Но их не было. Как будто они испарились.       — Блядь, нет! — заорал я.       Я развернулся и понёсся в комнату брата. Может, они там? Может, все там? Я влетел туда. Та же хуйня. Пусто. Компьютер выключен. На столе — чашка с остатками холодного чая. Никого.       Сирена выла всё громче. Теперь к её вою добавились другие, более далёкие. Город просыпался, чтобы умереть. Где-то послышались первые взрывы. Глухие, мощные, как удар огромного барабана по земле. Посуда на кухне зазвенела.       Они ушли. Должны были уйти. Без меня? Почему без меня? Неважно. Надо выбираться. Надо бежать.       Я не думал, что надеть, что взять. Я был в трусах и майке. Я просто рванул к входной двери. Рука сама потянулась к замку. Я дёрнул дверь на себя и выбежал на площадку.       И мир перевернулся.       Я ожидал увидеть грязный, заляпанный соседскими объявлениями ковёр, лифт, лестничный пролёт. Вместо этого я оказался в тоннеле. Тёмном, сыром, пропахшем ржавчиной и стоячей водой. Под ногами хлюпала вода. Холодная, противная. Я огляделся. Квартирная дверь исчезла. Сзади была просто груда обломков и искореженной арматуры. Впереди — бесконечная темнота, которую пронзал лишь один-единственный луч света. Яркий, белый, как звёздочка, точка в самом конце тоннеля. Как будто от фонарика.       Воздух был тяжёлым, влажным. Капала вода. Эхо взрывов снаружи доносилось сюда приглушённо, как отдалённый гром. А сирена… сирены уже не было слышно. Только тишина, нарушаемая моим тяжёлым дыханием и мерзким хлюпаньем воды под босыми ногами.       — Какого хуя? — прошептал я. Голос пропал где-то в глотке, не желая становиться громче.       Я стоял, цепенея от холода и ужаса. Куда идти? Только вперёд. На свет. Другого выбора не было. Я сделал первый шаг. Вода обняла мои ступни ледяным поцелуем. Второй шаг. Третий.       Я шёл, и это было пиздец как страшно. Темнота была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, вязкой. Она давила на глаза, на уши. Я мог ориентироваться только на слух и на ощущения от воды. А вода… с ней было что-то не так.       Иногда мне казалось, что я слышу ещё одно хлюпанье. Не в такт моим шагам. Где-то сбоку. Или сзади. Я замирал, задерживая дыхание, впиваясь в темноту глазами, которые ничего не видели. Тишина. Только моё сердце, стучащее в висках. Я шёл дальше. И снова… вот. Ещё один шаг. Не мой. Чуть более отдалённый. Чуть более… шлёпающий.       — Есть кто? — крикнул я, и моё эхо подхватило этот крик, размножило его и раскидало по тоннелю: «Есть-есть-есть… кто-кто-кто…»       Ответа не было. Только то самое, едва уловимое шлёпанье. Может, это капает вода? Может, это эхо? Может, мне пиздит крыша окончательно? Я не знал. Я знал только, что надо идти на свет. Этот свет был единственной точкой опоры в этом ебучем водном аду.       И тут я услышал новый звук. Он заставил меня замереть на месте, вцепившись пальцами ног в илистое дно. Это был сухой, царапающий звук. Многоголосый. Как будто тысячи хитиновых панцирей трутся друг о друга, тысячи лапок скребут по бетону. Звук, который издают многоножки. Очень, очень большие многоножки.       Меня передёрнуло от омерзения. Холодный пот выступил на спине, смешиваясь с ледяной водой. Этот звук шёл отовсюду. Из темноты справа, слева, может, даже сверху. Он нарастал, приближался. Я представил себе этих тварей, скользящих по стенам, по потолку, их длинные, сегментированные тела, их бесчисленные ноги…       — Бля-я-ядь… — выдохнул я.       Страх был таким физическим, таким настоящим, что хотелось обосраться и умереть нахуй прямо здесь. Но я не мог оставаться на месте. Этот царапающий звук приближался. Я заставил себя двигаться. Сначала медленно, потом быстрее. Я шёл, почти бежал по воде, не сводя глаз с далёкой белой точки. Она стала чуть больше. Чуть ближе.       Я шёл, а звук многоножек преследовал меня. То стихая, то вновь нарастая. Иногда мне казалось, что я чувствую лёгкое прикосновение чего-то твёрдого и быстрого к моей ноге под водой. Я дёргался, отскакивал, шёл дальше. Я молился, чтобы это был просто мусор, палка, хуй знает что, лишь бы не оно.       И вот, когда свет был уже достаточно близко, чтобы я мог разглядеть очертания тоннеля — круглые, закопчённые своды, — произошло следующее.       Прямо передо мной, в темноте, в воду с оглушительным, мощным плеском упало что-то большое. Очень большое. Вода поднялась фонтаном, обдав меня с головы до ног ледяными брызгами. Плеск отозвался грохотом по всему тоннелю. И царапающий звук… он прекратился. Наступила мёртвая тишина. Та самая, что была страшнее любого шума.       В этой тишине я услышал новое. Тихое, влажное, шлёпающее движение. Что-то в воде. Что-то, что только что упало. И это что-то было не просто предметом. Оно шевелилось. Оно поднималось.       Моего терпения хватило ровно на хуй. На ебаный, кривой, сломанный хуй. Я рванул с места с такой скоростью, о которой даже не подозревал. Я бежал, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме животного, всепоглощающего ужаса. Вода хлестала мне навстречу, я спотыкался о невидимые подводные препятствия, падал, вставал и бежал снова. Я не оглядывался. Я боялся, что увижу нечто такое, после чего мой мозг просто лопнет, как перезрелый арбуз.       Белый свет рос, приближался. Он уже был не точкой, а пятном. Я видел очертания арочного проёма. Выхода. Я бежал, задыхаясь, с рыком, вырывающимся из самой глотки. Последние метры я пролетел, как пуля, и вывалился из тоннеля, прямо на какую-то траву, в полной темноте.       Я лежал на спине, тяжело дыша, глядя в небо. Чёрное, беззвёздное небо. Тишина. Полная, абсолютная. Ни сирен, ни взрывов, ни царапанья. Только моё хриплое дыхание.       Я поднял голову. Я был снаружи. Передо мной возвышалась серая, уродливая громадина панельной многоэтажки. Окна были тёмными, мёртвыми. Я огляделся. Я был на каком-то пустыре между домом и тёмным лесом. И прямо передо мной, в нескольких метрах, горел костёр.       Небольшой, аккуратный костёр. Пламя ровное, почти не колышется в неподвижном воздухе.       А рядом с костром сидела старуха.       Она была страшной. Не старой, не уставшей, а именно страшной. Худая, сгорбленная, закутанная в какие-то тряпки. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, а глаза… глаза были просто двумя чёрными дырами, в которых не отражалось ни огня, ни неба, ничего. Она что-то делала у костра, ворошила палкой угли.       Я медленно поднялся на ноги. Вода с меня текла ручьями. Я дрожал.       Старуха подняла на меня свой взгляд. Тот самый, пустой, бездонный.       — Хотэ-хотэ, — сказала она. Её голос был скрипучим, сухим, как шелест мёртвых листьев.       Я не понял. Я вообще ничего не понимал. Хоте? Чего хоте? Еды? Места у костра?       — Что? — прохрипел я.       — Хотэ-хотэ, — повторила она совершенно тем же тоном, без интонации, без смысла. Это было как запись на сломанной плёнке.       И тут я увидел, что она ворошит в костре. Это была не палка. Это была человеческая кость. Длинная, белая, уже обугленная с одного конца.       Меня снова охватила паника. Дикая, неконтролируемая. Всё, что произошло до этого — петля пробуждений, сирена, пустой дом, тоннель с многоножками — всё это было лишь прелюдией к этому моменту. Эта старуха, этот костёр, это «хотэ-хотэ» были самой сутью этого кошмара. Его сердцем. Его пиздецом.       Я развернулся и побежал. Я бежал от неё, от костра, от этого дома, не разбирая дороги. Я бежал через пустырь, потом через какой-то кустарник. Ветки хлестали меня по лицу, по ногам. Я бежал, не думая ни о чём, кроме одного — убраться подальше.       И вдруг земля ушла у меня из-под ног.       Не просто провалилась, а исчезла. Одна нога шагнула в пустоту, за ней вторая. Я полетел вниз. В чёрную, бездонную, абсолютную тьму. Я не кричал. У меня не было воздуха, чтобы кричать. Я просто падал. Ветер свистел в ушах, забирался под мокрую майку, вырывал слёзы из глаз.       И в этой тьме начали проступать очертания. Сначала огни. Мириады огней, выстроившиеся в знакомые узоры. Потом я различил силуэты зданий. Высотки, башни, крыши. Я падал. С огромной скоростью. Вниз головой. Прямо в центр моего города. Я видел, как он приближается с невероятной, чудовищной скоростью. Я видел улицы, площади, машины-муравьи. Я летел навстречу асфальту.       И в самый последний момент, когда до столкновения оставались какие-то доли секунды, я…       Проснулся.       Ранним тёмным утром. От звонка будильника на телефоне.       Я лежал, не двигаясь. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Всё тело было покрыто холодным, липким потом. Я дышал, как загнанная собака. Я боялся пошевелиться. Боялся открыть глаза.       Но будильник продолжал орать.       Я медленно, очень медленно повернул голову. Моя комната. Моя кровать. Моя тумбочка. Телефон. Я протянул дрожащую руку, взял его. Палец сам нашёл кнопку. Нажал. Звонок прекратился.       Тишина. Нормальная, утренняя тишина. За окном посвистывали птицы. Где-то вдалеке проехала машина. Всё как всегда. Я сел на кровати, провёл руками по лицу. Сон. Это был просто сон. Охуенный, пиздецовский, многослойный кошмар, но всего лишь сон.       Я глубоко вздохнул, чувствуя, как дикий страх понемногу отступает, сменяясь слабостью и огромным, всепоглощающим облегчением.       — Блядь, — прошептал я, и это было уже не ругательство, а молитва. — Блядь, вот же сон, блядь… Вот же пиздец…       Я откинулся на подушку, глядя в потолок. Всё нормально. Всё на своих местах. Никакого ядерного удара. Никаких тоннелей. Никаких старух с костями.       И тут…       Сначала далёкий, тонкий звук, похожий на ветер. Но ветра не было. Потом он нарастал, превращаясь в вой, в гул, в нечто чудовищное и всеобъемлющее.       Сирена.