Век тому назад

Я откинулась на сено и прикрыла глаза. Страх никуда не уходил: мысль о том, что я попала в другую реальность и, возможно, не смогу никогда отсюда выбраться, давила на грудь тяжёлым камнем. Все слёзы по этому поводу я уже выплакала вчера, лежа под деревом, и теперь плакать было бесполезно. Передо мной стояла более важная задача - как выжить? Если трезво взглянуть на ситуацию, то у меня всё же оставались кое-какие козыри. Я из будущего, а значит, знаю историю. Особенно хорошо знаю историю Второй мировой. Спасибо дедушке, который привил мне любовь к военной литературе и сам, будучи ветераном, рассказывал о войне так, как никто другой бы не смог. Ещё одним полезным моментом было и то, что я изучала историю не только с советской стороны, но и с немецкой: в Германии в школе мы подробно проходили период правления Третьего рейха, благодаря чему я довольно хорошо ориентируюсь в событиях тех лет. Но пользоваться этими знаниями нужно крайне осторожно, иначе всё может закончиться временны́м апокалипсисом. К тому же, идея выдавать важные сведение нацистам ради собственного благополучия, казалось мне верхом подлости и предательства. Впрочем, тоже самое касалось и Советского Союза. Светиться нельзя ни там, ни здесь. И красные, и фашисты выжмут меня, как лимон, если заподозрят, что я знаю что-то ценное. А в том, что костоломы НКВД и гестапо смогут выбить правду, я, увы, не сомневалась. И что там в их не совсем здоровые головы взбредёт, узнай они о будущем, не ясно, но явно не что-то хорошее. Тяжёлые времена предстоят. И всё же, я благодарна за этот странный второй шанс, если его вообще можно назвать шансом. Наверное, не всем так «везёт» с перерождениями. Только вот почему я очнулась именно в разгар самой кровопролитной войны в истории человечества? Наказание ли это? Я люблю жизнь, и ради самой возможности жить согласилась бы отказаться от своей привычной, уютной реальности в двадцать первом веке… но оставить семью я не была готова. В носу защемило, и слёзы снова выступили на глазах. Всё это время я пыталась не думать о семье, будто откладывала неизбежное, но теперь игнорировать правду уже не могла. Я умерла. И никогда больше не увижу своих родных. Сердце разрывалось, стоило только представить свои похороны: мать, рыдающую так, будто у неё вырвали половину души, отца, стоящего рядом и не знающего, как удержать мир, который рушится у него на глазах. От этих картин тело леденело, а рыдания становились ещё сильнее. Как им теперь жить без меня? И как мне без них? По правде говоря, я как тепличный цветок, всегда росла под тёплым и надёжное родительским крылом. А теперь меня будто пеньком выбросили в холодное море с завязанными руками. Отложив самобичевание в сторону, я начала искать чем бы себя утешить. Единственным утешением же в этой ситуации было понимание, что у родителей остались ещё дети - сын и дочь. Нас было трое: старший брат, я и младшая сестра. Оставалось лишь надеяться, что они переживут мою смерть быстрее, чем мне кажется. Алёнка, восьмиклассница, ещё ребёнок: гибкая психика и молодость сыграют свою роль и ей станет легче через пару лет. Брату, наверное, будет тяжелее, особенно сначала, но он построит свою жизнь, семью, и боль когда-нибудь отпустит. Отец человек сильный, я верю, он тоже справится, пусть и не сразу. А вот за мать я боялась сильнее всего. Моя мама, Анастасия, — одна из самых привязанных к детям женщин, которых я когда-либо встречала. Жертвенная, любящая женщина и настоящая мать. Она рыдала навзрыд даже тогда, когда я в детстве разбила голову, хотя мне было не больно, и я успокаивала её саму. А тут меня сбили насмерть. Дочка вышла в магазин и не вернулась. В голове возник вопрос «выдержит ли её сердце?» и это заставило меня хвататься руками за голову. Что теперь? Неужели действительно нет выхода? Я никогда больше не увижу никого из своих родных? Хотя… почему «никого»? В голове всплыл единственный человек, которого я, возможно, всё же смогу встретить здесь. Тот, кого потеряю в будущем. Мой дед. Он умер, когда ему было девяносто, а мне - шестнадцать. Отжил своё, как говорили все, но для меня его уход был ударом, будто меня облили кипятком. Он воевал, прошёл немецкий плен, выжил, скитался по послевоенной стране, долго искал своё место, потом женился на бабушке, создал семью, вырастил моих дядю, тётю и отца… а потом в его жизни появились мы с братом. Несмотря на то, что он любил всех внуков, все знали: меня - особенно. Он нянчился со мной, играл, дарил подарки, рассказал о войне то, о чём другим не говорил никогда. Ему было слишком больно было вспоминать, но со мной он делился и даже плакал. И уже под конец жизни, когда мы ещё не жили в Германии, он часто звонил и просил приехать. Мысль о том, что где-то здесь, в этом страшном времени, живёт мой дед - молодой, живой, сильный - согревала моё сердце и давала странное, робкое утешение. Может быть, мне всё-таки не придётся быть в этом мире полностью одной. Таким образом, я, не заметив этого, заснула прямо на сене, которая не спасало от холодной земли. Сколько прошло времени мне не известно, но когда открыла глаза, солнце уже клонилось к закату, где-то за околицей глухо бухнуло что-то похожее на выстрел. Прийдя в себя, начала перебирать варианты: что говорить, если снова начнут допрашивать, как оправдываться, какие детали не забыть, чтобы не запутаться в своей же легенде. Сбежать я пока не пыталась, потому что это глупо, вокруг только немецкие патрули и их псы. Да и куда? Так я просидела до вечера - часов до шести. В этот раз руки мне не связывали, видимо решили, что я уже никуда не денусь. Повезло, если это вообще можно назвать везением. Когда за мной снова пришли, я даже обрадовалась. В конце концов, сколько можно сидеть в одном тёмном, грязном помещении? Меня повели всё в то же здание комендатуры. Внутри всё пахло пылью, кофе и табаком. Последним особенно сильно, немцы парили как паровозы. Оберлейтенант выглядел измотанным: глаза покраснели, на столе царил беспорядок, карандаш за ухом, а в пепельнице была целая кладбище из окурков сигарет. Он даже не поднял взгляд, когда я вошла, только устало провёл ладонью по лицу и махнул рукой на шаткий деревянный стул. Я молча села. Он какое-то время молчал, щёлкал карандашом, потом начал издалека, я бы даже сказала мягко: — Как самочувствие? Не голоден? — спросил он, не глядя на меня. Я постаралась ответить как можно спокойнее, коротко и без дерзости. Попросила воды. Через пару минут солдат принёс стакан воды и кружку растворимого кофе с кусочком сахара. Признаюсь, вкус был дрянной, но я чуть не расплакалась от счастья. Пальцы дрожали, когда я подносила кружку ко рту. Всё выпила до дна, даже не успев почувствовать температуру напитка. Я решила, что надо держаться своей роли наивного мальчишки, сбежавшего на фронт. Сделала вид, будто немного осмелела, и спросила, стараясь, чтобы голос звучал искренне: — Герр оберлейтенант, а что с поездом? Гюнтер Мюллер, солдат, что помог мне попасть туда тоже был там и когда я бежал в лес, он ещё был жив... Вы нашли его? Он поднял взгляд, тяжело вздохнул и достал из нагрудного кармана потрёпанный военный билет того самого человека. — Все мертвы, — сказал он спокойно. — Поезд был продовольственным. Эти бандиты его подорвали и всё разворовали. Я опустила голову, делая вид, будто потрясена новостью, хотя внутри у меня вспыхнул тёмный, виноватый восторг. Нечего было шариться по нашим землям и пить кровь советских людей. Но, признаюсь, ощущение радости от чужих смертей всё равно было мерзким, даже если это были нацисты. — А мои документы нашли? — тихо спросила, скорее ради приличия. Как и следовало ожидать, оберлейтенант покачал головой. — Вряд ли. Некоторые вагоны полностью сгорели, другие обрушились. Партизаны забрали всё, что успели. Там уже нечего искать. Я снова опустила взгляд, и на мгновение между нами повисла густая, липкая тишина. Снаружи слышалось, как брехали собаки, а затем где-то неподалёку резко затормозила машина. Не трудно было сообразить, что для такой глуши это было слишком необычно: машины сюда приезжали только по делу. Я невольно напряглась. Через минуту по коридору застучали сапоги. Дверь приоткрылась, и солдат, щёлкнув каблуками, отчеканил: — Герр оберлейтенант, гауптман прибыл. Оберлейтенант кивнул, поднялся и выдохнул так, будто ждал этого весь день. — Наконец-то. Гауптман – по-нашему капитан, если не ошибаюсь. Уж лучше бы он пришёл не к нам. Если идёт сюда из-за меня, значит, допрос будет куда серьёзнее. Хотя оставалась слабая надежда, что он вообще не в курсе моего существования и идёт по своим делам. В конце концов, не станет же целый гауптман разбираться с каждым найденным оборванцем? Однако дверь с треском отвалилась и подул ветер, который рассеял все мои надежды. Вошёл гауптман. Лейтенант мгновенно выпрямился, щёлкнул каблуками и приложил руку к виску. Я замешкалась, но тоже попыталась подняться и отдать честь. Вышло неловко и запоздало. Гауптман бросил на меня холодный взгляд. По его лицу я не могла понять какого мнения он обо мне. — Сядь уже, солдат недоделанный. Голос сочился сарказмом, и стало ясно: появление такого «трофея», как я, ему не доставило ни малейшей радости. Я послушно опустилась обратно на стул. На вид ему было около тридцати пяти, может чуть больше. Он двигался уверенно и обладал стройным телосложением, средним ростом, коротко стриженными каштановыми волосами и водянистыми глаза под густыми бровями, а на лице я обратила внимание на тонкий шрам у губы. Морщины у глаз выдавали постоянное напряжение, а голос был низким и ровным. Мне сразу стало понятно, что с этим человеком будет тяжелее, чем с относительно добродушным оберлейтенантом. Он сел за стол, неторопливо достал из кобуры ручку, положил её рядом с блокнотом и посмотрел на меня. — Максимилиан Коль, полагаю? — Максимилиан Коль, герр гауптман, — подтвердила я, стараясь держать голос ровным. — Возраст… — начал он, но, увидев, что я открываю рот, остановил жестом. Вынул сигарету, щёлкнул зажигалкой, сделал глубокую затяжку и лишь после этого продолжил, выпуская густой дым: — Мне уже сказали, что тебе семнадцать. Назови точную дату рождения. — Родился двадцать пятого июля тысяча девятьсот двадцать четвёртого. Лейтенант, стоявший чуть в стороне, недовольно скривился и покачал головой, но промолчал. В его взгляде читалось раздражение: юнец семнадцати лет сбежал на фронт – значит, геморроя будет больше. — Откуда ты, Коль? — продолжил гауптман. — Из Кёльна, герр гауптман. Он заинтересовано приподнял подбородок и пару раз постучал карандашом по бумаге. — Кёльн, говоришь… Что там за город? — Большой, промышленный, — выдохнула я, наугад подбирая слова. — На Рейне. Много фабрик, церквей… и, конечно, собор. — Собор, — повторил он. — Какой именно? — Кёльнский, герр гауптман. Очень высокий, мрачный и с двумя башнями. Его видно почти отовсюду в городе. Я не знала, как хорошо играю в мальчика, но по крайней мере, пока он только кивнул и продолжил в том же тоне: — А природа вокруг? Что за земля? Холмы? Леса? — Да, холмы, — ответила я, — и поля есть. Широкая река протекает. А весной всё зелёное и город пахнет сыростью от дождей. Гауптман бросил короткий взгляд на лейтенанта. Тот уже что-то записывал в блокнот. — Какой ближайший крупный город от Кёльна? — Бонн, — выпалила я, радуясь, что хоть это знаю точно. Он тихо повторил название, кивнул одобрительно и чуть склонил голову, разглядывая моё лицо. Потом, будто переключив пластинку, задал новый вопрос: — Ты бывал в Берлине, Коль? — Да, герр гауптман. Один раз, пару лет назад. — Тогда скажи, — произнёс он, скрестив руки на груди, — что стоит перед Рейхстагом? Я застыла. На секунду в голове вспыхнул современный Берлин — стеклянный купол, толпы туристов, автобусы. А сейчас другая эпоха - 1941 год. Здесь всё может быть по-другому. Однака, чуть успокоившись, я смогла кое-что вспомнить. — Статуя Бисмарка, герр гауптман, — произнесла я осторожно, не будучи до конца уверенной, что говорю именно то, что ему нужно. Между офицерами проскочила короткая, почти незаметная пауза. Мужчины переглянулись и оба кивнули. — Верно, — сказал гауптман. — Похоже, не врёшь. Я с трудом удержала облегчённый вздох. Но внутри всё равно что-то дрогнуло. А он продолжал осыпать меня вопросами, будто перебирая по пунктам допросного списка. — Где именно в Кёльне живёшь, Коль? — спросил он, делая пометку в блокноте. Я на секунду замялась, затем назвала первое знакомое название: — В Эренфельде, герр гауптман. — Это где? — поднял он взгляд. — Неподалёку от Рейна, ближе к центру. Район небогатый, но довольно спокойный. Я понятия не имела, насколько правдиво это звучит, но он лишь кивнул, будто собирая информацию в единую картину, и продолжил: — Кто у тебя в семье есть? — Мать, герр гауптман. Отец умер давно, я его почти не помню. — Чем занимается мать? — Работает уборщицей. В госпитале. Читать не умеет. Гауптман молчал некоторое время. Затем поднял на меня взгляд. — Мать, говоришь, уборщица. Неграмотная. Отец умер. Так? — Так точно, герр гауптман. — И всё-таки… как ты оказался здесь? — Он прищурился. — Говоришь, один из солдат помогал тебе добраться до фронта. — Так точно. — Сколько ты заплатил ему? Я замерла, пытаясь удержать на лице спокойствие. Внутри же поднялась волна смятение, ведь я вообще не знаю, сколько по тем временам стоит рейхсмарка. Любое число могло оказаться слишком маленьким или катастрофически большим. Горло пересохло, ладони вспотели, но промолчать было ещё хуже. Ладно, буду представлять, что рейхсмарки - это доллары или около того. — Тридцать марок, герр гауптман. Лейтенант сразу тихо присвистнул. Сердце у меня неприятно дёрнулось, значит перебор. — Тридцать? Он тебя неплохо ободрал, парень. — Он покачал головой. — Солдату за такую самодеятельность полагается арест, а ты… ты просто дурак. Гауптман скривился, сжав челюсть. — Тридцать марок… — повторил он. — И откуда же у тебя, безотцовщины, такие деньги? — Я работал, герр гауптман, — поспешно ответила я. — С самого детства. Он усмехнулся одними уголками губ, поднялся со стула и подошёл почти вплотную, словно ему хотелось удостовериться, что я не вру. Я же напротив, отодвинулась, что не понравилось обоим офицерам, судя по недовольным лицам. — Работал, значит? Покажи руки. Я вытянула их, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он взял мои ладони в свои, грубые и тёплые, повернул так и эдак. — Не похоже, что ты таскал уголь или мешки. Мозоли совсем небольшие, а мышцы не развиты. А руки у тебя… знаешь, какие? Как у деревенских девок после стирки белья, а не как у мужика-работяги. Где же ты “работал”, Коль? Он попал в яблочко. Скорее всего так и есть и эта рука действительно принадлежит деревенской девушке, которая бельё у речки стирала, да коров доила. Я едва заметно вздрогнула и на миг побагровела, даже подумала, что он раскрыл мой гендер. Но через секунду, когда он спокойно отпустил мою руку, осознала, что это лишь образное сравнение, не обвинение. Он говорил о фактуре кожи, а не о том, кто я есть. И тут же нашлось, что ему ответить: — Я ведь не сказал, что таскал уголь, герр гауптман. Работал… в книжном магазине. Сортировал новые поставки, помогал с продажей, иногда в библиотеке пыль счищал, книги раскладывал. Потом магазин закрылся, и я устроился в аптеку, тоже помогал с мелочами. Он приподнял бровь. — Значит, книжный червь, а не рабочий. — Я просто хотел быть полезным, герр гауптман. Оберлейтенант озлобленно зыркнул на меня и фыркнул. Я в открытую глядела на него, не понимая такую реакцию. Гауптман тоже смотрел на своего старшего лейтенанта и чуть улыбнулся. — Герр Вайсманн, вижу Вы кое-кого вспомнили. Значит, фамилия оберлейтенанта Вайсманн. Надо бы запомнить, а то мало ли пригодится. — Ерунда, не обращайте внимания герр Штайн. – Оберлейтенант отмахнулся от своего командира и вновь взглянул на меня, интересно, кого же я ему напомнила? — Книжным червям место в школе, а не под пулями. На это высказывание гауптман неоднозначно пожал плечами и чуть откинувшись на спинку стула, окинул меня взглядом с головы до ног. — Странное дело, — произнёс он после короткой паузы. — Почему бы тебе, Коль, не податься в СС? Внешность подходящая: высокий лоб, правильные черты, зелёные глаза, волосы светлые. Настоящий ариец, — он прищурился, — рост, правда, пока не дотягивает, но тебе ведь нет восемнадцати, значит подрастёшь ещё. А характер, похоже, нордический. Чистая кровь, несомненно. Я чуть не поперхнулась воздухом. В СС? Серьёзно? Мне бы из Вермахта выбраться живой, а он уже видит меня в чёрных мундирах и с свастикой на плече. Видимо, что-то мелькнуло на моём лице — губы сжались, взгляд скользнул в сторону, — потому что лейтенант заметил: — Что, не нравится тебе эсэсовцы? Я замялась, лихорадочно перебирая слова. Ну не скажешь же, что терпеть их не можешь? Что при одном только виде этих людей под ложечкой холодеет. — Если честно, герр лейтенант… не очень, — наконец выдохнула я. Оба переглянулись. Гауптман Штайн чуть приподнял бровь, но промолчал. В диалог вступил Вайсманн. — Почему же? — У нас в Кёльне были парни, которые пошли учиться в СС, — я старалась говорить спокойно то, что только что выдумала. — Так вот, с тех пор они смотрели на всех остальных сверху вниз. Считали себя лучше, будто простые солдаты им не ровня. А я… я не люблю таких. В Вермахте люди проще. Делают больше, а говорят меньше. Город штурмует Вермахт, а славу получает СС. Я не хочу быть таким. Лейтенант хмыкнул, но не злорадно — скорее понимающе. И в его взгляде я вдруг уловила мысль: ага, наверное, досталось ему от этих выскочек — вот и затаил злость. Я заметила, что в глазах Гауптмана промелькнуло что-то похожее — немое согласие. Он всё же сказал, как будто по долгу службы: — Вообще не стоит говорить так об эсэсовцах, Коль. Они выполняют важные задачи. — Пауза. Ты сам то веришь в свои слова? Немой вопрос легко было читать по моей мимике, поэтому он трокашлял и добавил. — Но я понимаю, о чём ты. Я несмела улыбнулась. Думают они оба ровно то же самое, что я сказала. Но Офицеры вновь посерьёзнели. Лёгкое подобие улыбки исчезло с лица Вайсманна, и он, постучав карандашом по столу, сказал: — Для Вермахта тебе придётся немного подождать, Коль. — Он перевёл взгляд на бумаги. — Я посажу тебя в первый же поезд до Берлина. Я опешила. Какой, к чёрту, Берлин? Мне нужно ровно в противоположную сторону – в Москву! Здесь, на окраине фронта, мою легенду ещё можно было как-то держать, но в столице рейха, меня раскусят в два счёта. Проверят, раскопают и выбьют всё, что только можно. — Герр оберлейтенант, — я попыталась возразить, но он уже раздражённо откинулся на спинку стула. — Что, не нравится решение командования? Думаешь, я буду спорить с устоями ради такого, как ты? — холодно бросил он, повышая голос. — Должен радоваться, что вообще не под трибунал попал, юнец! Я сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается паника. Гауптман, всё это время молчавший, наконец произнёс спокойно, без лишних эмоций: — Оберлейтенант Вайсманн, боюсь, в ближайшее время это невозможно. Тот удивлённо обернулся. — Почему? — Партизаны уничтожили железную дорогу. Не только ту ветку, где его нашли, но и в соседних районах. Сообщения нет. Придётся подождать, пока восстановят пути. Я состроила скорбящое лицо , внутри же ликовала. Спасибо вам, партизаны. Гауптман поднялся, подошёл к столу и, глядя на меня, произнёс уже твёрдо: — Раз уж хочет воевать, то пусть воюет. Никто его за язык не тянул. — Ему же всего семнадцать, — вспыхнул Вайсманн. — Я не собираюсь нянчиться с детьми! — Кто сказал, что ты будешь нянчиться? — холодно отозвался Штайн. — Относись к нему со всей строгостью. Захочет сбежать – в штрафбат. Или под трибунал, как военнообязанного. Он мрачно посмотрел на меня, словно примериваясь. — Хочешь воевать - получишь форму и хлеб. Рейху нужны верные сыновья родины. Но запомни: после присяги дороги назад не будет. Отныне ты солдат до конца войны. Я невольно сглотнула. Понимала, что день-два и меня здесь уже не будет. Пусть потом ищут кого хотят. Но почему-то у меня возникло тревожное предчувствие, будто так это и будет и, что не освободится мне никто от бремени солдата... Но ответ надо было дать, поэтому я быстро закивала головой, отложив на дальний ящик своё предчувствие. Штайн одобрительно кивнул, под возмущённый взгляд своего лейтенанта и встал, стремительно покидая помещение. Я вскочила и попыталась отдать честь, опять вышло неуклюже, с перекосом. Гауптман устало вздохнул и махнул рукой: — Научите его, Вайсманн. Смотреть невозможно. — Есть, герр гауптман, — сквозь зубы ответил лейтенант. — И ещё, — добавил тот, направляясь к двери, — временно приписать как Hilfsfreiwilliger. Через неделю-другую оформим военный билет новобранца. Он ушёл, оставив после себя запах табака и холодное ощущение неизбежности.