Айлюм

Ещё вчера она брела мимо усыпанной телами платформы там, где раньше был осколок безопасной жизни, где она не захотела останавливаться, когда посмотрела в глаза охранника, пустые, тусклые. Словно тысячи взрывов обрушили их структуру, подняв непроходимый смог. Как он брезгливо посмотрел на её отпрыска, буркнув что-то про плохой знак. Ей и её ребенку там не были рады, а она не знала, от чего. Никому в это время не рады. Она не рада себе, тому, как волочится по земле, протискиваясь под обвалившимся потолочным покрытием, как закусывает губы и скулит от царапающей сквозь тонкий комбинезон строительной пыли с грубыми камешками штукатурки. Она знала, что то, что сейчас хотело забрать её перевалочный пункт на пути к свободе, унесло жизни той толпы. Что из-за него шеи десятков страдальцев оказались вывернуты, руки сотен треснули, выскочили из суставов, тысячи брызнули кровью, заливая себя и друг друга бурлящим фонтаном. Что обагрено кровью, что оно ненавидит. Ненавидит и жаждет повторить это с ней. Лично с ней и со всеми, кого найдёт, не дав шанса упокоиться после смерти обезличенными осыпающимися пылью винтами. — А… А-а-алюм, где ты, малыш? — шептала она сорванным голосом. — Алюм… Алюм! — Пыталась звать громче, но боялась. Минут десять, как она очнулась в полутьме, погребенная под слоем бетона и пыли. Глаза болели от алого марева, она проклинала себя, что унаследовала бабушкины красные завитки, чувствуя, будто волочится по плотной кровавой прогалине. Она ползла, не могла посмотреть назад, сдавливаемая стенами, лишь останавлилась вслушаться в гробовое окружение после каждого возгласа. Её сын был с ней ещё десять минут назад. Точнее, до того, как она потеряла сознание и снова очнулась. Крепко сжимал руку, шагая в отточенном темпе матери. А сейчас его нет. Он не отзывается. Она ползет все дальше от начального места, а он все не находится, все не попадается ей. — Алюм! Тишина. Матерь продолжает путь, ползет с надрывными вздохами, хватается за толстые куски. — Алюм! Пока она ждала отклика, плита над ней треснула, просела, обдав крошечное тело дрожью. Больно. Она задохнулась, глотая воздух через рев, когда кусок плиты обрушился на лодыжку, сдавил плоть тисками, проворачивая тонкие прутья онемения, поглощающего тело жжения. Матерь содрогнулась, снова взревела глухим низким голосом, рванув вперед, захрипела, ещё раз, заскулила, царапая тонкими слабыми ногтями стык вздутого покрытия на полу. Больно. Рывок. Больно. Ещё одна попытка, она с трудом высвобождает плечи от лямок помогатора, чтобы двинуться свободнее. Больно. Ну же, ползи. БОЛЬНО. — Алю-юм! — голос прорезал прежней силой. Темнота, стук, она воплотилась, отрекошетив от продолжавших проседать плит, влетела в тупик, проталкиваемая прессом на волю. Её отвердевшее тело наконец проскользнуло, окутавшись скрежетом. Воплощение, заточенный край арматуры полоснул по лицу, она не заметила. Босой кровоточащей ногой она уперлась в стену ямы, образованной из воронки твердого мусора, в который угодила. До того, как принять свою форму пятигранного медного винта, она таки потеряла один ботинок. Теперь покрасневшая и пульсирующая болью стопа упиралась в осыпающийся бетон. В спину врезались твёрдые выступы, матерь уперлась локтями. Снова движение, теперь не вперед, а вверх. Она пыталась перенести трение с колен на ободранные налокотники, но те лишь мешали. Локоть соскочил, она проехалась затылком по стене, глухо заскулила и зажмурилась. И снова посмотрела. Перед глазами ноги, вверху, дрожат, но держат её в подвешенном состоянии у самого дна. Бордовый комбинезон протерт, бедра перевязаны брезентом, голени ниже колена тоже. Брезент на левой рябит кровавыми каплями, а ниже смотреть и вовсе страшно. Матерь вновь прогнула спину, передвинув локоть, затем второй, легла спиной, чувствуя, как по затылку вместе с гудящей болью разливается тепло. Вцепилась пальцами до побеления румяной кожи, стирая ладони. Руки задрожали. — Айлю-юм! — голос срывался на слезы. — Айлюм, свет мой, отзовись, прошу тебя. И снова тишина. Отчаяние стынет комом в горле, она кривится, всхлипывает, содрогается, угрожая упасть. Найти, нужно его найти, бедного, бессознательного. Вдруг он не смог выжить от обвала, не успел воплотиться и затвердеть и сможет теперь лишь после смерти, когда она найдёт его рассыпающийся винтик под завалами. Она в бешенстве грохнула затылком по стене. Нет. Взгляд, помутнел, посыпался, когда она отчаянно перебирала конечностями, через боль, через дрожь, раненым насекомым, обдирая костюм, стесывая упругие алые пряди. Айлюм жив, она не смеет думать иначе. Кровь заливается за воротник, ноги все чаще слетают по расширяющейся воронке столкновения плит, рукам не за что хвататься, перед глазами тупая, болезненная пелена. Айлюм, его нужно найти… Она покинет это место лишь с Айлюмом, лишь со своим мальчиком, как она и обещала всем, кого не вернуть. Кто гниёт заживо и никогда не упокоится, не вознесется за магнитное поле, с кем она не сможет встретиться потом, на его концах. Солнце жжет, когда она выбирается на свет, жмурится, продолжает лить слезы машинально, грубо стирает их рукой и переворачивается на спину. Ползет, руки хаотично дергаются под весом, не желая поднимать, пока она не сжимается, чтобы отдышаться. Затем встаёт, все также оглушенная ярким солнцем из окна, огромного, человеческого, пропускающего так много света где-то в немыслимых сотнях сантиметров от нее. — Айлюм… Она шатается, покачивается в некрепкой походке, оставляя крошечный след от стесанной стопы. Кровь за воротником сочится ниже, пронимая дрожью поясницу. — Айлюм. Зрение начинает яснеть, она наконец поднимает голову через боль в шее, в плечах, затылке, спине. Все болит. — Айлюм! Срывается на бег, забывая, что похоронило их под землю не так давно. То полное ненавистью и жаждой крови существо, испускающее взрывные искры, оно все ещё было здесь. Матерь кричала, во весь голос звала, отчаянно ковыряя камни и сдирая мягкие ногти, только завидев намек на то родное лазурное свечение. Ничего не осталось с собой: ручная кладь с хабаром, снятый с недавнего трупа помогатор (того самого с площади, кто не воплотился, не вознесся), реактивная доска — все под завалом, а без них она лишь крошечное беспомощное существо посреди каменных покинутых трущоб… Ей не достать сына, даже если она его услышит. А в протертой поясной сумке едва ли осталось что-то, кроме кобуры и пистолета. Она легла, слушая безвольный бетон. Слышала биение своего сердца в ушах, но не более того. Айлюма нет, а мир такой большой, безжалостный, и в нем где-то Айлюм, где-то, куда она не может достать. Нет. Снова яростный удар, ещё один, голова с треском идет кругом, брови покрывает тёплым, оно ползет по переносице, крылу носа, оседая на губе солоноватыми искрами. Здесь были ещё другие. Она найдёт, если уж не живых, то сдерет все с их неупокоенных тел. Хотя бы что-то, одного инструмента хватит, чтобы раздробить все в строительную пыль. Кровь заливает глаза, она бесцеременно растирает её, как и слезы, все больше напоминая оживший изуродованный труп. Ноги, до этого твердые и целеустремленные, внезапно подкашиваются, почти роняют её к земле. Она не верит глазам, ведь он, Айлюмушка, стоит вдали, да, его лазурный силует под накидкой брезента, стоит к ней спиной, ежится, склонив голову. Шаг срывается на бег. — Айлюм! Я здесь, все в порядке, Айлюм, это… Это я. Айлюм вздрагивает, вжимается в плечи и осторожно поворачивается. На мгновение его глаза испуганно расширяются, он тут же морщится, поджимает губы в беззвучном плаче. Матерь обнимает его, судорожно жмёт к себе, поглаживая темно-лазурные толстые рожки прядей, гнущихся по бокам. — Всё хорошо… Мы уйдём отсюда сейчас же, только соберем вещи… Она гладила сына по спине, закрыв глаза и наконец позволяя себе дышать ровно, не чувствуя всепоглощающей боли. Её сын с ней, а это куда важнее бренных телесных переживаний. — М-ма… Мася, он в-вытащил меня… — сдавленный боязливый голос, Айлюм шмыгнул носом и сглотнул, сдерживая рвущуюся истерику. — Хорошо, мы обязательно отблагодарим этого незнакомца, Люми, — она шептала, переводя дыхание. — Н-нет, он… Айлюм, не договорил. Холодное, иссушивающее прикосновение тока сшибло их с ног, отшвырнув на несколько сантиметров. Она вцепилась в сына мертвой хваткой, грохнувшись на спину, вскочила, прикрывая его собой. Нечто вытянутое, косое и долговязое смотрело на них в полуприсяде, выгнув руку в двух переломах. Кустистые искрящие волосы спадали на длинную шею, скрывали узкое потемневшее лицо с темными провалами глаз. Матерь застыла, прикованная их пустотой. Оно наклонилось ближе, сжимаясь узкий безплечий силуэт, тянущий осунувшееся лицо, перетекающее в бесконечную змеиную шею, позволяя ей смотреть в свои темные впадины глаз. Они уходили в тень, размытые и глубокие, не давали точно рассмотреть, что там внутри. Оно позволяло погрузиться в них, найти, чего так хотелось отыскать… ту искорку света, тонкую, скрытую под ярко горящей россыпью опавших тонких прядей, пытающихся перебить заветное свечение, но она точно видела, знала, что оно ярче всего, что можно представить, тонкое, заветное, запретное и такое… — Мася! Ма-а! Ма-а! Айлюм заверещал, отползая назад, остервенело хватая мать. Рука наткнулась на острое, увесистый кусок врезался в шею, ещё один, ещё, оно взвизгнуло, разжалось, переставая быть бесконечной шеей, огонёк потух. Матерь выхватила из сумки пистолет, с оглушающим грохотом втягивающуюся шею пронзила пуля, расплескивая вязкую дрянь. Снова взвизг, по телу твари побежал ток, но оно не сдвинулось, замерев. Пуля, существо набрасывается на стрелявшую, не дожидаясь, когда новую пробоину охватят молнии. — Г’ее ты вз’аа э’от писто’ее?! Г’ее?! Толстые лапы прижимают её руки к груди в позе покойника, пока существо еле разборчиво ревёт свое «Г’ее?!» раз за разом всё громче. Её охватывают искры, свет, она чувствует, как течет по его ладоням, как впитывается в них, видит, как те принимают её цвет, душу, энергию, видит огни в глазах, и они куда ближе… — Не трогай её! Уйди! Уйди! Дай нам уйти! — Айлюм забрасывал его ошметками арматуры, бил по тонкому телу, целился в голову, но крошка летела матери в лицо. — Н’е ме’аай. — существо отвлеклось, лёгким прикосновением отбрасывая мальчика. Концентрация сбилась, матерь повела задубевшими руками, сжала зубы, чтобы не завопить от боли рвущихся мускул, потянулась за упавшим под лопатку пистолетом. Пуля, ещё одна, оно только остановилось, не более того. — Не прик-ка… Сайся к моему ребёнку, ебаная тварь. Шея выгнулась, почти втянувшаяся в гадкое тело. Только сейчас она смогла разглядеть его растянутый рваный комбинезон, на ребёнка, от того впивающийся в тело, оголяющий гнилую синюю поясницу и перекрученный на руках, не в силах достаточно растянуться. Матерь собиралась выстрелить ещё раз, но оно мгновенно оказалось рядом, смахнув пистолет из мертвой хватки, словно пух. — Не трать патроны, дурочка. Ты мне кое-кого напоминаешь. — шипящий хриплый рев стал разборчивее, да и тело этого приняло чуть более собранный вид, в полусидячей позе не внушая ужас перед непривычным размером для фиксиподобного. — Как зовут твоего ребёнка, мамаша? Оно вправило сломанную кость руки, чтобы та гнулась по-нормальному. — Я… я кричала на всю округу, т-ты было здесь, т-ты слыш… — Как зовут твоего ребёнка, мамаша? — оно повторило громче, нетерпеливо. — А… Айлюм. Айлюм… она знала, что это имя не подходит её сыну, не похожему ни на рыжеватый алюминит, ни на серебристый алюминий. Её имя тоже ей не подходило. Сукра, почти как сукровица, сейчас обагренная кровью и тускло-бордовая с головы до пят. — А тебя? — Сукра… Оно хмыкнуло. — Так откуда у тебя мой пистолет? — Твой? Н-но… Подобрала в гараже! Я нашла его случайно, там много техники в старом гараже, там, на полу… Сукра тараторила, отползая и пытаясь нащупать руку сына, прижавшегося к ней. Оно слушало, после растянулось в улыбке, скользнувшей по щекам, скулам, рассекая шею дребежжащей кожей. Оно окунуло руку в обломки за спиной, раздвигая их словно пух, швырнуло в Сукру фиксиборд. — У вас есть минута. После я взорву это здание к чертям. Вернись в гараж и посмотри за стеллажами, может, найдёшь что-то полезное. И забери мой пистолет. Сукра судорожно закивала, хватая сына за шкирку, под пристальным взглядом твари забрала «щедрые дары», боясь повернуться спиной. — И, кстати. — Оно поднялось с корточек во весь рост, провожая взмывший в воздух аппарат, скоро оказавшийся хотя бы на уровне его носа. — Благодари каждый труп, который обворовываешь. В том числе и мой. *** Сукра не хотела вспоминать произошедшее, те огни в пучине мертвой души, такие болезненные и отчаянные. Брал озноб и тошнота от мысли о переломанных лапах, пытающихся высосать её энергию. Айлюм с ней, он здоров и цел, значит зачем помнить о том, что она видела. Но она замечала следы от наклейки на рукояти, пыль, прилипшую на клей от других у ствола. Что её и без того малые руки были велики, чтобы удобно держать облегченную и как-то странно подточенную беретту, под очень маленькие и неуклюжие руки, а курок заботливо закрыли самодельной насадкой, чтобы использовавший не отбил себе случайно пальцы. От замеченного её передергивало. При перезарядке магазина выпала помятая, пожеванная пазами записка «кому: крутому новому поколению от: устаревшего старпера»