Я по тебе скучала.
26 июня 2026 г., 22:53
С тех самых пор, как я вернулась в отряд, из моей головы не выходили клубья тревожных мыслей, за которыми стоял холод всех и каждого к моей персоне. Полгода отсутствия сделали своё: обернули меня чужаком в глазах некогда близких и драгоценных мне товарищей, как будто бы совместных смертельных приключений никогда не было, как будто бы мы не спасали жизни друг друга бесчисленное количество раз, как будто бы наша дружба не сохраняла отряду рассудок, несмотря на все пережитые бок о бок происшествия. Как будто бы между нами ничего и никогда не было. Всего лишь знакомые, которых случайно связал перечень обстоятельств и которые друг о друге ныне не желают слышать и слова.
Это ранило и напоминало детство, в котором я так же была совсем одна: без друга, без любимого человека, вечно в себе и чужих упрёках. Но в то же время ситуация отрезвляла.
"Всё было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой", — думала я.
Хотя в глубине души надежда на то, что отстранённый период пройдёт и команда вновь признает меня как свою, цвела.
***
Будучи человеком-функцией в руках Шепфа, я выполнила данное мне предназначение. Послужила сосудом божественной силы и воплотила план по спасению человечества в реальность. Героически, не правда ли? Но после, с течением времени, просыпаться в новом дне начинало мне казаться бесцельным. Раньше я хотела понять, как оказалась в скованном чертовщиной мире, узнать себя заново, найти ответы на все имевшиеся вопросы. К этим целям постепенно прибавлялись новые пункты, а именно спасение человечества и моих близких. Теперь же изо дня в день я проживала одну рутину: анализы, чтение книги Апокалипсиса — в поиске новых потенциальных знаний о мироустройстве небес — и огромное, просто невероятное количество времени, проведённого наедине с самой собой и избегающей меня Анной. С её отстранённостью и холодом я смирилась ещё тогда, когда осознала, с какой катастрофой связалась. Ложных надежд, что этот путь не окажется тернистым, мне никто не давал. Однако пройдя вместе с лаборанткой огонь и воду, разрывающие душу вклочья откровения, саморефлексию и физическую близость, я ожидала приём радушнее. Видимо, зря. Что ни попытка заговорить, то новый раунд в игру "горячо-холодно", в которой девушке нет равных. Обрывает меня так умело и хитро далеко не впервые, как только чувствует, что я уж слишком глубоко пробралась ей под кожу. Наверняка надеется, что рано или поздно я остепенюсь, не выдержав натиска холода и мороза. Но эта часть Анны меня ещё никогда не останавливала. И вряд ли когда-нибудь остановит. Разве что раззадорит или заставит притормозить, вынудит принять правила её игры: занять выжидающую позицию и сделать ход конём, разом приблизившись к самому краю. "Ты поселилась в моей голове, Анна, и сводишь меня с ума", — думала я про себя и молилась, чтобы то же чувствовала и она. Но тому никогда не находилось прямого подтверждения: чувства были плотно закупорены внутри лаборантки, не находя себе выхода. И это почти заставило меня поверить в полное равнодушие девушки ко мне... если бы не её ощутимая нежность всякий раз, как нужно было взять мою кровь на анализ, если бы не её осторожность к моим вещам и делу всей моей жизни, если бы не её частые визиты ночью и если бы её голос не поддрагивал в разговоре со мной так предательски. При других обстоятельствах это наблюдение развязало бы мне руки: я бы осмелела, ступила бы на чужую тереторрию, бесцеремонно прощупывая грань дозволенного. Сейчас же я, как скованная, практически ничего не предпринимаю, от и до вверяя судьбу замудрённых отношений в руки самого страшного и сурового палача.***
Когда меня выписали, я мгновенно попала под орлиный надзор Донован — её колонизаторскую оккупацию всего живого и мёртвого. Стоило только встать на ноги, как мои научные труды и меня саму затащило в воронку эксплуатации. Но, если говорить честно, к этому я успела привыкнуть и за время работы с отрядом. Амбициозная начальница без промедлений поспешила ввести меня в краткий курс всех своих задумок — с которыми ей было выгодно делиться, разумеется. Отрывки из книги Апокалипсиса в моём переводе помогали ей искать потаённые окопы к преследуемым целям. Меня же держали на коротком поводке и практически душили им, не позволяя никакой самодеятельности и лишних телодвижений. Удивительно, что ещё не заперли в клетке, ведь подобная практика, остановить которую никто тогда не спешил, у нас уже была. Я думала, Донован будет выгоднее держать меня рядом с собой, чтобы грамотно оперировать информацией из книги в любое угодное ей время — как оказалось, для меня нашлась работёнка получше: покровительство церковью и становление идолом в глазах растерянных выживших. Тех самых, что так отчаянно нуждались в священной вере, за которой можно было бы слепо следовать и которая бы обелила каждый их грех. Очевидно, что моё и без того шаткое положение в отряде начальница была намеренна угробить окончательно так же, как и сделать зависимой, оставить в неведении всего того, что происходило за стенами церкви и базы и могло натолкнуть на повторные революционные идеи. Ещё и захоьела изолировать меня от внешнего мира в лице отряда. Воплотись план старшей в реальность, я бы с утра до вечера либо сидела в обнимку с капельницей, либо — со стилизованным христианским крестом. К моему счастью, я не справилась с поставленной передо мной задачей. Я достаточно быстро отпугнула от себя жителей Роткова из-за визита культистов, а точнее их реакции на моё присутствие. Глупцы назвали меня нечестивой бессией, несущей в мир тьму — часть населения усомнилась в моей непорочности и невинности, которую женщина так упорно и отчаянно пробивала в массы. Неудача, ставшая очередным препятствием на пути к, как она говорит, великой цели, её невероятно взбесила. А мне... было приятно лишний раз увидеть недовольство ворчливой начальницы и её оскорбленную физиономию, хотя и раздражали побочки в виде нескончаемых претензий к первому попавшемуся под руку, которым в большинстве случаев становилась я. "Как в человеке умещается столько ненужной злобы и гнева?". Хотелось уйти от всех в непроглядную глушь или же на миг остаться наедине с кем-то спокойным, кто не бросился бы на меня с обвинениями, презрением и неоправданными ожиданиями. —Можно, пожалуйста, без криков? И так голова раскалывается. Душой и телом я уже была готова на аукцион невиданной щедрости по раздаче бесплатных пощёчин. Однако, на удивление, меня услышали, чего временами даже самыми аргументированными доводами было отнюдь не легко добиться. Осознание легло бальзамом на душу, и, машинально, я уже начала строить предположения, чем же обусловлен подобный акт великодушия со стороны старшей. "Хорошее настроение? Вряд ли. Довольна мной? Тоже нет. Появился кто особенный..." — я перебирала все возможные варианты, плавно переходя от общных мыслей к более личным, ненароком задаваясь вопросом, есть ли во мне то особенное, способное зацепить и взволновать душу человека настолько чёрствого. —Не обольщайся, Лэйн, — сказала Донован, прерывая поток моих догадок приковывающими взглядом и тоном. — Я это делаю лишь потому, что от тебя, трезво мыслящей, проку больше, чем от сдутой и растерянной. Она махнула рукавом своего военного пальто, отдавая отряду очередную команду, прежде чем уйти, не позволяя мне боле говорить в её присутствии. Люди тут же разбрелись по разным участкам базы, не медля с исполнением приказа. Я смотрела начальнице вслед, проводя горделивый силуэт до дверей глазами. Стук её каблуков эхом разносился по коридору, ещё долго не стихая. Эта женщина виртуозно умела держать марку успешной и неприступной, какой бы ситуация вокруг не была удручающей. Уж кто-кто, а она никогда не изменяла своей строгости, расчётливости и циничным взглядам на жизнь. "Хоть от кого-то в этом месте можно добиться стабильности", — пробежала или даже пролелета мысль в моей голове. Совсем скоро пришло и замешательство. За ним — резонный вопрос: что за реакция? Какая, к чёрту, благодарность? За какую такую заслугу? За неизменное дерьмовое отношение? И всё же вопрос иссяк сам себя, стоило мне заметить Анну, стоящую в конце коридора. Всплывшие воспоминания, трепет, обида, тревога и боль всё прояснили: вот за что благодарность. За то, что мне лишний раз не морочат голову недосказанностями и переменчивостью, что мне не нужно гадать, насколько же сильно важность научных исследований перевешивает мою важность в жизни любимого человека. Сомнения разлетались в щепу если не сами по себе, то об суровую прямолинейность старшей: для неё я всегда была пешкой. Ни один её поступок не заставлял меня балансировать на самом краю в попытках разгадать тайну наших отношений и подобраться к чужому сердцу. Находясь же в компании младшей, я не была уверенна ни в чём. Только она сама, да бог знали, что же у неё на уме. И потому приходилось постоянно подставляться под огонь неизвестности: проверять, что будет, если я вдруг решу переступить черту, насколько сильно обижу и как надолго обреку себя на одиночество. Неожиданно, девушка подошла ко мне и завела разговор. —Сильно устала? — её голос звучал как никогда мягко. —Что? — переспросила я, хотя и так услышала всё с первого раза. Просто хотелось увековечить в памяти долгожданное внимание. —Спрашиваю, сильно устала? А то выглядишь ты, мягко говоря, не очень. —Не стоит, Анна. Все мы сейчас без продыху трудимся, чтобы выжить. Ни мне одной тяжело. —Правда что ли? А от изнеможения тоже все косят, еле-еле передвигаясь? — её голос был строгим и обвиняющим. Меня разозлил этот тон. На душе и так тошно, а меня ещё и отчитывала отличившаяся по части саморазрушения. Смехотворно. —И что ты мне предлагаешь? Снова лечь под капельницу? — язвительно спросила я, — Извини, но в удовольствии послать меня на все четыре стороны ещё раз я тебе откажу. Я выпалила первое, что пришло на ум, не особо задумываясь о смысле сказанных мною слов и их последствиях. Меня слишком сильно расстраивала неопределённость и безучастливость "друзей", чтобы продолжать быть внимательной к их чувствам. Как никак, меня оставили одну на весть знает сколько месяцев. За это время у меня накопились достаточно разношёрстных чувств, каждое из которых бешенно рвалось на волю, чтобы на пару мгновений занять позицию эгоистки. Лицо лаборантки в миг помрачнело. Мои слова её задели. Видимо, не ожидала, что сказанная ранее грубость встрянет в моей голове штыком, что я так остро отреагирую в целом. Правильно говорят: бумеранг всегда возвращается. И об этом не стоит забывать. Анна хотела заговорить вновь. Возможно, с целью оправдаться, а, может, с целью лишний раз вспылить и съязвить. Как бы то ни было, её прервали. Вернувшаяся начальница милостиво позаботилась о том, чтобы никто не прохлаждался без дела. "А ты разве не была занята?", — подумала я, слегка прищурившись, с толикой подозрения и скепсиса. Племянница явно не оценила вмешательства старшей в нашу с ней "непринуждённую" беседу. Казалось, недовольство учёной было физически ощутимо и, к не счастью для неё самой, легко читаемо. —Ну же, Ллойд, — скомандовала Донован, ожидая Анну. — живее. Девушка замялась, явно не желая уходить. Предварительно окинув меня взглядом, полным нетерпения и сожаления, лаборантка двинулась вперёд, исполняя данный ей приказ, и исчезла в дверях. Частичка меня болезненно сжалась, одолеваемая любопытством и рвением узнать, что же так отчаянно хотела поведать мне младшая, раз для этого она переступила через саму себя и завела разговор. Оставшийся день я провела в своей комнате с книгой Апокалипсиса в руках и беспорядочными мыслями, центром которых систематически становилась женское древо семьи Ллойд.***
Чем больше дней утекало, тем чаще я думала о том, насколько же частым и неслучайным мне начинало казаться вмешательство Донован в моё общение с Анной, переходящее все границы. Любой разговор с младшей, принимавший интимный оборот или же имевший подобный потенциал, был обречён на своё скорейшее завершение, повторяя один и тот же исход, как на заезженной пластинке. Будто сам дьявол осведомлял обо всём начальницу, не желая моей близости с лаборанткой. Будто сама женщина считала своей наивысшей целью разлучить нас. И чтобы добиться этого, она то и дело подсылала ко мне своих верных "надзирателей". Временами и вовсе оказывала честь личными визитами, во время которых многозначительно стояла посередине моей комнаты, диктуя под руку что-то своё, раскуривая пахучие сигареты, заполнявшие комнату характерным смрадом, словно хотела без остатка заполнить пространство собой. Даже пепельницу поставила под бычки мне на тумбу. И теперь чуть ли не ежедневно наведывается, нависая над душой и препятствуя моим встречам с Ллойд. Вопрос только: для чего было всё это? Зачем она так упорно возводит стены между мной и своей племянницей? Какую выгоду ей представляет растерянное настроение двух её важных сотрудников, один из которых с ней кровно связан? Каков шанс, что я ищу причину проблемы и саму проблему там, где их в помине нет? Кажется, даже если я буду собирать с мира по нитке в поисках желанного ответа, никогда не достигну успеха. "Всё же стабильности в этом месте ни от кого не добиться", — убедилась я. До этого дня я терпела все выходки старшей, не желая наживать лишних проблем и врагов. Но сегодня должно было случиться нечто особенное для меня: коллективная работа с Анной над бумажной волокитой. Вроде бы и мелочь, но идея совместного времяпровождения с девушкой в любой его форме уже закрепилась как нечто трепетное на подкорке моего сознания. Я должна была вот-вот подойти, однако Донован меня не пускала, как всегда удерживая рядом с собой в несколько собственнической манере. Загородила проход и всё никак не могла заткнуться: упорно рассуждала о любом возможном нюансе предстоящей миссии, который непременно стоит учесть, чтобы отряд вернулся в Ротков в целости и сохранности. "Настырная. Сама ведь знает: в этом вопросе я ей не советчик". Ситуация начинала ни на шутку раздражать. Я могла смириться с тем, что меня заваливают обязанностями и моя личная жизнь сходит на нет. Но не с тем, что мне мешают даже в исполнении такого мелкого поручения. "Что тебе от меня ещё надо, тварь ты ненасытная?". Головная боль усилилась в разы. —У меня складывается навязчивое ощущение, что ты на мне помешана, — призналась я без капли стыда, — Иначе я не могу объяснить твой нездоровый интерес ко всему тому, что хоть как-либо связано со мной, — находясь на пределе, я уже никак не фильтровала свою речь. Какое-то время ответа не следовало. Меня попросту бурили взглядом. И чёрт разберёт, какое чувство в нём было заложено. Я могла только предполагать и ощущать на себе влияние этого магнетического, властного взора. —Раньше ты не отличалась умением острить, — с упрёком подметила Донован. —С кем поведёшься, от того и наберёшься. Я не могла позволить себе преклонить колено в этой битве и смело держала зрительный контакт с местной фурией. За пару секунд напряжённого молчания недовольная гримаса главы базы "Адам" преобразилась в уверенную и самодовольную, знающую, что нужно делать, чтобы повлиять на других нужным ей образом. —Знаешь, Лэйн, — вместе с ухмылкой на лице Донован проявились и морщины — продукт бесконечного, ничем неутолимого стресса. — Не случись тогда того конфуза в "Сибири", я бы с радостью нашла твоему языку куда лучшее применение. Смелые слова начальницы пробили мне голову от уха до уха, вводя в бесконечный ступор, разбивая вдребезги образ собранного борца за справедливость. Судя по реакции женщины, она действовала наверняка и иного исхода событий не ожидала. Вот такое было у неё обыкновенное свойство: неприлично выпаливать провокационные тезисы и затем упиваться превосходством своего спокойного состояния над чужим, противоположным. И без того горделивая поза засияла красками восходящего триумфа. Подкреплением победы стал намеренный выдох табачного дыма мне в лицо. Она знала, как сильно меня раздражало подобное, и пользовалась этим. Донован доставляли невероятное омерзение ситуации, в которых последнее слово оставалось за оппонентом, в которых отступление было необходимым, долгосрочным — хотя при её темпераменте любая секунда сравнима с вечностью. Но если капитуляция предоставляла ей возможность в будущем медленно и безнаказанно травить своих недругов... начальница была готова поступиться гордостью. Так как уверена, рано или поздно жертва попадётся в её паучьи сети. Чисто, тихо и умно. Под стать складу ума Донован. К сожалению для неё, мне всё же было, что сказать, и я не планировала сдаваться. —Смотрю, ты часто рефлексируешь на эту тему. На твоём месте я бы тоже стала озабоченной, если бы так резко лишилась возможности получать физическое удовольствие. Тяжело, наверное, быть прикованной к сигаретам. Несмотря на раздражение, странная игра начальницы не оставила меня равнодушной. Обмениваться с ней колкостями и провокациями оказалось приятно — в большинстве своём из-за возможности высказать всё накопившееся виновнице торжества в лицо. Однако не менее важным было и волнение от ожидания новой гадости, которая вновь заставит задуматься и напрячься для поиска подходящего, столь же искусного ответа. "Женщины этой семейки сведут меня с ума", — подумала я про себя, на секунду ощутив слабый подступающий жар. Есть что-то такое в этих амбициозных учёных... Будто каждая из них создана по формуле совершенной и выверенной самим временем: сочетающей в себе острый ум, харизму, строгость и прочее. Лицо Донован оставалось всё таким же коварным и наглым. По нему нельзя было сказать, что мои слова хоть капельку отозвались в её сердце. Однако я не дам внешней оболочке себя обмануть. Я точно знаю, что моя дерзость ей не понравилась. Туше? Зрачки женщины почти незаметно расширились, поза же совсем скоро сжалась в злобном оскале. Это означало одно: она перешла в режим нападения. Начальница потушила сигарету об тумбу, намеренно игнорируя пепельницу, стоявшую прямо у неё под носом, — один из её любимых способов вернуть утерянный контроль. "Ну, спасибо". Она направлялась в мою сторону и, казалось, была готова зарычать, если и вовсе не загрызть до костей. Донован грубо схватила меня за запястье, наверняка намереваясь отчитать, смешать с грязью и поставить на законное место. Меня это ничуть не удивило: её сердце всегда лежало к рукоприкладству, как к главному лекарству от всех бед. Я была как никогда готова героически выстоять и оплеуху и оскорбления старшей, как вдруг дверь кабинета открылась. Анна зашла в помещение, бегло осматривая происходящее в округ, не желая выглядеть излишне дерзкой, сующей нос не в своё дело, но при этом не желая оставаться в неведение дальше. Представшая перед ней картина не осталась в тени. Девушка сверлила нас непонимающим взглядом, и уже через миг хватка начальницы на мне ослабла. Я отдёрнула руку и стремительно отвела взгляд в сторону: теперь моё внимание привлекал лишь один человек в пространстве. Уголки моих губ едва заметно поднялись, как только силуэт лаборантки подошёл ближе ко мне и Донован. Однако слабая улыбка быстро угасла, стоило мне заметить угрюмое лицо Анны, почувствовать отстранённость и злобу в её взгляде, движениях, словах. —Нечего трепаться без дела, Лэйн. Я уже достаточно долго жду тебя в кабинете. Я почувствовала себя виновато, в сердце что-то кольнуло. Я уж хотела извиниться, но меня прервали, не дав договорить, вероятно, намеренно: младшая не хотела слушать мои оправдания и ясно дала это понять. —Позже уболтаешься вдоволь с кем только пожелаешь. А сейчас дел невпроворот. Не задерживай нас. Анна не была из тех, кому легко удавалось скрыть своё настроение. Как никак глубоко и болезненно испытывать любое событие — это по её части. Умение притворяться могло только нервно курить в стороне и надеяться на оппозицию такого же притупленного в плане эмоций человека. Как назло, такие ей ещё ни разу не встречались. Начальницу позабавила бурная — в её понимании — реакция своей племянницы. —Разучилась делиться? — спросила она, не ожидая у лаборантки ответа: молчания вполне хватало, чтобы чёрствая душа Донован потешилась, — Не волнуйся. Лэйн мне была нужна ненадолго. Челюсть Анны поджалась. Желваки заходили ходуном, сопровождаемые коротким недовольным мычанием. Хмыкнув и достав новую сигарету из пачки, начальница вышла из комнаты, оставляя меня и девушку наедине. Неловко. Тяжело. Воздух сгущался над нами, словно чувствовал напряжённую атмосферу вокруг. Не обмолвившись друг с другом и словом, мы отправились в лабораторию исполнять данное нам поручение, не пересекаясь лишний раз взглядами.***
Всю дорогу в кабинет я безостановочно пялилась на шедшую передо мной лаборантку. Пряди её каштановых волос неуклюже сползали друг за другом из одного положения в другое, стоило сделать хоть шаг. Изящные руки девушки были спрятаны в карманы врачебного халата. Там всегда лежали как нужные вещи, так и бесполезный хлам по типу смятых книжных закладок. Если достаточно приглядется, можно было заметить, как младшая сначала роботически снимала колпачок с ручки в её кармане, а потом надевала его снова. И так бесконечное количество раз. "Нервничает", — мысленно подметила я про себя с уверенностью, обычно мне не свойственной. Моя "коллега" никогда не афишировала свои состояния, если только не находилась на грани смерти. Но я приловчилась и достаточно быстро стала понимать их сама, без лишних услов и указаний, в чём мы с ней несравненно похожи. "Я тоже". В голове непроизвольно рождались самые разные сюжеты на тему того, как может завершиться моя совместная с Анной работа. Я пыталась отключить мозг и перестать думать, не дать фантазиям накрыть меня с головой и смутить, но в результате только потеряла бдительность и пару раз чуть не наступила младшей на ногу. Пришлось взять себя в руки и упорно игнорировать извращённые издевательства разума, что, признаться честно, выходило с трудом. Некоторые из придуманных сюжетов были настолько многообещающими, что соблазн выпасть из реальности овладевал мной с каждой секундой всё больше. Благо, силы воли я всё же не была лишена, и этим преимуществом пользовалась на максимум. Наконец мы добрались до кабинета лаборантки. Она быстро открыла дверь, неразборчиво бурча что-то себе под нос, и пропустила меня вперёд. Я зашла внутрь, учёная — за мной. Здесь меня встретили уже знакомый свет люменесцентных ламп, как никогда резкий запах спирта и разбросанные по всему периметру стола неаккуратные записи Анны, большинство из которых наверняка связанно с новыми познаниями отряда об отродьях, дымке и кластруме. Отодвинув никому не нужную на данный момент ширму в сторону, я прошла вглубь комнаты, мысленно прикидывая масштаб предстоящей уборки, опираясь на зрительные данные. Сложно будет не столько привести помещение в божеский вид, сколько рассортировать каждую каракулю, написанную младшей в полубреду, по содержанию на ряду с другими отчётами, более целостными. Хорошо, что кропотливая работа меня никогда не пугала: за годы своей криптографической карьеры я выучилась с внимательностью и неизмеримой точностью безупречно справляться с самыми трудоёмкими задачами. Уверена: Ллойд во многом разделяла вычурность моего опыта до событий апокалипсиса. Подойдя к рабочему столу лаборантки, я принялась за дело, и она последовала моему примеру. Вместе мы эффективно и беспощадно расправлялись с грудой бумаг, которой раньше не было конца. Обычно подобный расклад дел служил плодородным источником для коломбуров и шуток Анны, но этот вечер сильно отличался от тех непринуждённых моментов, разделённых нами в начале нашего совместного пути. Тогда всё было проще: ситуация в Роткове, работа в отряде, природа моих с лаборанткой отношений. Ничто не предвещало беды и ничто не капало на мозг в преддверии искренней и особенно пылкой клятвы в вечной любви. Нам обеим хватало всего навсего иметь в окружении человека сносного и достаточно умного, чтобы не становилось скучно и тошно в дни совершенно невыносимые. И ни меня, ни младшую не терзал коктейль из самых разных чувств; не заставляла цепенеть вероятность, что взгляды не просто так задержались уже который раз секунду-две на выразительных глазах друг друга, настолько глубоких, что в них можно утонуть; не сводили с ума невесомые прикосновения, к которым ныне так предательски тянется тело. Мы просто эгоистично черпали силы из нашего тандема, чтобы прожить следующий день. И, возможно, сошли на скользкую дорожку ещё тогда, когда позволили себе привыкнуть к поддержке друг друга в любое удобное нам время. "Мы никогда не умели вовремя остановиться. Это основа нашей с тобой связи — наше личное проклятье". Молчание Анны было неестественным, искусственным. От него так и веяло физически удушающим напряжением, но заикнуться об этом — себе сделать хуже. Я часто возвращалась к мысли, которая уже долгое время не даёт мне покоя: почему я терплю подобное отношение к себе? Почему позволяю девушке водить меня за нос и истязать своими играми в молчанку? Почему не противлюсь тому, что меня то подпускают к себе, то безжалостно отталкивают прочь? И постоянно находила ответ, признавать и осознавать который было, как в первый раз, до чёртиков страшно. Одиночество. Я не хотела, не хочу и никогда не буду хотеть быть одной. Как бы я ни отстранялась от других, как бы ни прятала свои чувства, рано или поздно беда меня настигала. И мне приходилось столкнуться с тем, что я панически боюсь одним днём проснуться и понять, что никому не нужна. Вечно храбрюсь, играю в независимую, даю отпор строгой начальнице и надоедливым соотрядникам, но каждую ночь, как на заезжанной пластинке, прокручиваю в голове все сокровенные воспоминания, связанные с Анной. Безостановочно ищу, за какую бы ниточку зацепиться на этот раз, ищу подсказку, что вернула бы мне мой смысл — мою лаборантку, без которой не могу представить себе целостными не только отряд, но и свою жизнь. Я молчала. Не переступала негласную черту, установленную девушкой. Как всегда оставила за ней право решать, что делать с этой гранью: пересечь ли, увеличить ли. Если буду настаивать, ничего дельного не выйдет. Только отпугну и разозлю её. Я бросила аналитический взгляд на младшую в попытках разгадать пазл её души, найти разрешение на действие. Но эти кусочки слишком трудно собрать, даже если смотреть на них часами. Слабо выдохнув, как бы принимая своё поражение, я отошла в другую часть комнаты и начала собирать бумаги уже там. Думала, так будет проще нам обеим. "Ты очень удобно устроилась, Анна. Можешь встряхнуть меня, когда только пожелаешь, и...", — думала я, как вдруг младшая ударила кулаками по крышке рабочего стола, привлекая моё внимание. Я опешила и развернулась вполоборота. Даже в самые напряжённые дни, когда между нами возникало много недомолвок, девушка не доходила до подобного состояния. Возле неё документы разлетелись в разные стороны, костяшки пальцев коллеги побелели, а сама она еле заметно тряслась. Не уверена из-за чего: от злобы, отчаяния или грусти. —Она уже знает? — лаборантка первая нарушила гробовое молчание. Я не знала до конца, как реагировать, но в глубине души была рада странной радостью. Теперь со мной хотя бы разговаривают. И разговаривают не о работе. Разве что вопрос был размытым, и мне оставалось только гадать, что же Анна под ним подразумевала. Но что-то в её тоне и самой ситуации подсказывало: ничего хорошего. —То есть? — почти моментально спросила я, лишний раз не думая, не выжидая уместную паузу. Это выглядело слишком отчаянно. Любой другой человек, зная контекст наших "неопределённых" отношений, усмехнулся бы, заметив моё рвение к контакту с лаборанткой. Но я нуждалась в любом разговоре с младшей как в наркотике, в ней в целом. Чтобы держать лицо, я развернулась обратно и продолжила выполнять поручение. Старалась выглядеть как нельзя спокойно и обыденно, так, будто бы меня ничто не тревожило. В ответ на это Анна усмехнулась, повернулась ко мне и сняла очки, опёршись на деревянную столешницу. Взгляд девушки был полностью сосредоточен на моих механических движениях и безуспешно искал встречи глазами, которые я, в свою очередь, скрывала. — То есть она уже знает, где тебя трогать? Понадобилось время, чтобы до меня наконец дошло, в чём вопрос, но как только это произошло, я чуть не поперхнулась и не выронила из рук отсортированную стопку бумаг. Кто в здравом уме так начинает разговор? Кому вообще это может показаться хорошей идеей? Хотя с лаборанткой, в самом деле, всё возможно. —Что, нечего сказать, да? — младшая оставалась верна привычке подливать масло в огонь и говорить с пронзающим упрёком, открыто обвиняя. Прийдя в себя, я ответила: —Она? Кто "она"? — неосознанно я отразила суровый тон девушки, по которому сразу становилось понятно: у человека к тебе много претензий, — И с каких пор ты начинаешь со мной такие "непринуждённые" разговоры? Анна постепенно свирепела. Чем больше я говорила, тем быстрее она выходила из себя. —Не строй из себя овечку! Сама прекрасно знаешь, о чём я, — процедила она на взводе. — То тянешься ко мне вопреки наказу начальства, то преспокойно пляшешь под его дудку и упиваешься особым отношением "диктаторши" к тебе. Я думала, что нужна тебе. Как ты могла? Абсурдность конфликта поражала. Однако мне впервые за долгое время выпал шанс поговорить с младшей о наших отношениях, не воспользоваться которой я не могла. —Донован? Серьёзно? Ты думаешь, я в самом деле променяла бы тебя на неё? Ответа не последовало. Повисшее молчание говорило само за себя. Во мне отчаянно боролись то желание прижать девушку к себе и напомнить ей, что я дышу ей во всех смыслах, то растоптать её окончательно, вдавить в грязь и надавить на чувство вины. —Тогда выходит, что ты меня совсем не знаешь, Анечка, — горько выговорила я, сделав по-особенному ядовитый акцент на имени девушки. Лаборантка было хотела возразить, но я не дала ей это сделать. —Да и какое тебе вообще дело, с кем я и чем занимаюсь? Последние несколько месяцев, что я здесь провела, ты меня попросту избегала. Ни на один вопрос о своём самочувствии не ответила. Всё голову мне морочила своими анализами и постельным режимом. —И поэтому ты решила сдаться? Перестать бороться за нас? — наконец она подала голос. —Какое "нас"? Единственное, что ты дала мне понять за время моего больничного, — никакого "нас" нет. Понимаешь, Ань? Эти слова дались мне неописуемо тяжело. По ощущениям сердце разрывалось на куски, хотя я и старалась сохранить самообладание, успокоиться, продолжить заниматься делом. Часть меня была рада выплеснуть наружу весь скопившейся негатив, которому всё никак не находилось места, другая же треснула, как стекло, и молилась в надежде повернуть время вспять, дабы забрать сказанное назад. Но слово не воробей: выпустишь — не поймаешь. Ни младшая, ни я не верили до конца, что сказанное всё же было не сном, а реальностью. Только шелест записок, которые я перебирала в своих руках, нарушал тишину. —Не смей так говорить, Лэйн, — на удивление тихо, практически шопотом, сказала младшая, постепенно повышая тон. — Не смей бросаться громкими словами, стоя спиной ко мне. Стук подошвы Анны становился громче по мере её приближения ко мне. Вместе с ним — и моё сердцебиение. —Какая разница... — пробубнила я, прежде чем меня схватила за плечи и развернула к себе лицом девушка. Даже в этом движении не было грубой силы. Лишь слабый напор, неспособный приченить дискомфорта. Большой палец лаборантки огладил мою кожу в заботливой манере, а после остановился. "Переживает обо мне?" —Большая, Лэйн. Большая!, — повторила она для пущего эффекта, заодно вселяя уверенность, которой так не хватало, в себя, — И выброси ты уже эти драные бумажки! Я с тобой вообще-то разговариваю. Не церемонясь, Анна вырвала документы из моих рук и швырнула их в сторону. Те самые, с которыми и спит, и ест и работает, в которые вложила не час и не два своей жизни, за которые готова убить любого без промедления. И, чтобы закрепить мой фокус на себе, прижала меня к стене, не позволяя избежать столкновение. —Ты бы поаккуратнее с документами: не дай бог помнутся, а то... —Лэйн, хватит, — сказала она как никогда строго, пресекая мои попытки увельнуть от темы. — Повтори, что сказала тогда. Повтори, смотря мне в глаза, что "нас" нет. Повтори свою дочиста отрепетированную ложь. Я не нашла в себе силы ответить этой просьбе. Какую бы боль я ни испытывала, никогда не смогла бы махнуть рукой на то, что мы пережили вместе, закрыть глаза на чувства друг к другу, так упорно сжиравшие нас день ото дня. Возможно, будь обстановка другой, младшая бы гордо упивалась своей победой. Но сейчас для такого в её небесного цвета глазах было слишком много печали. —Почему тебе это так важно?, — спросила я, — Сама дала мне понять: не хочешь, чтобы я поднимала тему наших с тобой отношений, но в итоге ворошишь этот улей снова и снова. Если тебе нравится играть не только на чужих, но и на своих нервах, то ты самая настоящая садомазохистка. Последнюю фразу я выговорила как неприложное врачебное заключение, словно наблюдала за девушкой годами и наконец поставила ей диагноз, который до этого никак не удавалось определить. Лаборантка прищурилась и сократила дистанцию между нами. Я не сдвинулась с места. —Может, и так. Что с того? Тебе это не мешало меня любить, — начала она уверенно и чётко, — Тебе вообще ничто не мешало меня любить. Чтобы я ни делала, твои чувства оставались такими настоящими, такими живыми, и ты всегда быда рядом, — взгляд Анны упал вниз несколько стыдливо, как у нашкодившего ребёнка, признавшего свою вину. Между нами снова повисло тяжёлое молчание. —Я... боялась, что между нами всё изменилось, — её тон стал робким и нервным, а глаза, хотя и не смотрели боле в пол, не были готовы взглянуть в мои — бродили вдалеке. Это было первое признание за вечер с её стороны. —Что ты имеешь в виду под "всё"? —Твои чувства ко мне, — объяснила младшая. — Когда ты пропала, я места себе не находила. Переживала всё и караулила портал в надежде, что с минуты на минуту ты пройдёшь через него и вернёшься. Вернёшься к отряду и вернёшься ко мне. Дыхание девушки периодически сбивалось. Она тяжело сглатывала и продолжала рассказ, желая объясниться в своих чувствах. Я слушала в оба уха, страшась упустить любую информацию о той, что так редко делится с людьми сокровенным. —Но этого не произошло. Я ушла в работу, чтобы хоть как-то отвлечься, однако оно не помогло. Я постоянно думала о тебе и о том, где ты могла быть. Даже пыталась уломать тётушку организовать операцию, чтобы найти тебя и вернуть назад. Она сказала, что это была бы "нерациональная трата ресурсов", и отказала мне. Мы обе горько усмехнулись. Даже наблюдая за душевными терзаниями племянницы, старшая была в своём репертуаре: непреклонно оставалась чёрствой и скупой. —Я так часто представляла, что сказала бы тебе, вернись ты в отряд, что сделала бы и как бы мы все отпраздновали твоё возвращение. А когда ты пришла... так и не смогла заставить себя подойти к тебе и по-человечески поговорить. Ты будто была другая: уставшая и слабая, неготовая сражаться за своё место в мире. Я чувствовала, к чему ведёт лаборантка, но хотела знать наверняка. Убедиться и только потом выдвинуть своё предположение. —Я подумала, что ты устала от всего и всех. Подумала, что устала бороться не только за себя, но и за... —Нас? — спросила я. —Да, — Анна слегка зависла: не ожидала, что её поймут на полуслове. —Нас. Набравшись сил, она продолжила: —А за меня всегда приходится бороться. Ты знаешь, я не умею спокойно любить, — сказала девушка с толикой иронии. — И мне было безумно страшно проявить инициативу и получить отказ. Оказаться брошенной тобой. На последнем предложении моё сердце пропустило удар. Ох, я прекрасно понимала, какого это. Чтобы добиться младшей, мне постоянно приходилось переступать через свои опасения и рисковать. Времени и терпения прощупывать почву редко когда хватало. —Я тоже боялась, что ты остыла ко мне, — мои руки осторожно очертили запястья лаборантки. — И хотя это не останавило меня от попыток с тобой заговорить, со временем я перестала: говорила о чувствах — ты уходила, молчала — тебя это огорчало не меньше. Неопределённость и холод пугали, а в тот момент ты была так нужна мне рядом. Мой взгляд впервые пересёкся со взглядом лаборантки. Произошло это молниеносно и так же мгновенно подошло к своему логическому завершению. Однако даже этих пары секунд хватило, чтобы между нами пробежала хорошо знакомая обеим искра, что будоражила чувства и игнорировать которую всегда оказывалось не просто невозможно — немыслимо. —Я не хотела тебя тревожить, пока ты была на лечении. Только после твоей выписки спохватилась искать подходящий момент для разговора. Но тут появилась Донован, и мне сорвало крышу. Внутри меня расползалась гримаса неподдельного, гордого восторга. Вычленять детали и хвататься за них деликатно, чтобы применить на практике, — дело увлекательно щекотливое, особенно в сфере личных отношений. —Ревнуешь? — мои глаза сузились, хищные. Всё ещё пытаясь действовать рационально, я отчаянно боролась с бабочками в животе и гадала, насколько целесообразно будет идти на поводу у соблазна, оправдан ли риск и не стоит ли мне ретироваться, пока такая возможность ещё есть. —Я — да, — горящая, импульсивная решимость хладнокровно пресекла жалкие попытки анализа, подталкивая и Анну сказать нечто столь же инициирующее, приглашающее... На лице учёной заиграли сомнение и робость, одновременно ожидаемые и появившияся так не кстати. Она грешила этим: то безжаластно вжимала педаль газа в пол, то нервно перебирала пальцы и не могла наконец решиться на большее, потерянно встряв на мёртвой точке. —Ревную, — тихо промямлила девушка, слабо хмурясь. В одно мгновение она вся возмужала: поза, голос и выражение лица стали полны решимости, руки, с запястьев которых по-прежнему не сходили мои ладони, несколько грубо сжали ворот моего лонга. —И не хочу видеть рядом с тобой никого, кроме себя. Ничьей руки, касающейся тебя так, как это позволено делать лишь мне. Я пьянела, внимая словам младшей, и, казалось, даже нервно — и очень громко — захрипела. —Ты нужна мне, Лэйн. Всегда была, — тяжело процедила она. — А нужна ли тебе я до сих пор? Вот он, коронный почерк учёной: расставить все точки на "ты" и передать право финального решения другому. Невозмутимо, одновременно с этим жалобно, ждать своего приговора, своего палача. —Мне нужна только ты, Ань. Я стянула пальцы на руках лаборантки сильнее, поощряя её душевный порыв, и льнула ближе, сокращая расстояние между нами, одолеваемая желанием наброситься на эту головокружительную загадку и всецело её поглотить. В этом вопросе жадности мне было ни занимать. —И никто другой. Не по наслышке знакомое мне чувство голода вновь начало пробуждаться: дало о себе знать. Если бы во рту от волнения не было так сухо, клянусь, с него ручьём струилась бы не слюна, а бурлящая пена. Младшая чуть свирепее вцепилась в меня, почти лихорадочно — боится вновь отпустить и потерять драгоценное. Мы смотрели друг в другу глаза, и каждая утекающая секунда была полна наэлектризованного напряжения, требовавшего заслуженной разрядки. —Пожалуйста, Лэйн, — её голос был умоляющим: он утопал в грусти и отчаянии, — Если я вдруг опять сделаю подобную глупость... Вмажь мне посильнее и никогда не отпускай. Девушка чуть склонила голову в очередном стыдливом жесте — трубу прорвало: прикрыв веки, она безостановочно раскаивалась, как если бы зачитывала исповедь перед священником в церкви. Забавно, что даже эти роли вторили нам. —Я больше не хочу быть одна. Не оставляй меня снова, — её заключительная просьба. Ллойд раскрыла все карты. Больше не нужно гадать и прибегать к рассчёту вероятностей. Я могу положиться на свой человеческий инстинкт и быть уверенной, что выйду из этой передряги победительницей: счастливой, с человеком, делающим каждый тусклый день моей жизни на порядок светлее. —Больше не оставлю, — пообещала я, заключив между нами негласный нерушимый контракт: мы вдвоём против целого мира до самого конца. Я отпустила запястья Анны и очертила её талию, спускаясь ниже. Мы переглянулись, улавливая в каждой детали крик, давным-давно сменивший осторожный намёк: мы желаем друг друга — и это самая свежая, самая раскрепощающая новость сегодняшнего вечера. Без лишних слов, губы лаборантки накрыли мои одним движением, пронизанным первобытной жадностью и выдержанной, как хороший виски, нежностью. Я притянула её к себе, прижимаясь каждой частичкой своего тела к точёной фигурке. Чужие ладони нашли успокоение у моих висков и затылка, зарываясь в копну пепельных волос, пахнущих то ли церковными свечами, то ли хозяйственным мылом. Младшая часто смелела и рвалась вперёд сломя голову, если до этого долго бездействовала. И сейчас она так же резво перехватила руль корабля, сначала покусывая мою нижнюю губу, затем зализывая её — одним словом, ища разрешения проникнуть мне в рот. Получив зелёный свет, девушка приложила максимум усилий, чтобы этот поцелуй намертво запёкся на душе и не выходил из памяти у нас обеих до самого последнего вздоха. Она вжала меня в стену сильнее, от чего перехватило дыхание и закружилась голова. —Ты сводишь меня с ума, Анечка... — сказала я сквозь поцелуй, прислушиваясь к чужим тяжёлым вздохам и собственному томному голосу. Ниточка слюны осталась на подбородках обеих. —Мне нравится, когда ты называешь меня так. Мой взгляд зацепила одинокая кушетка, стоявшая в другом конце комнаты, на которой когда-то я коротала больничный. Полная рвения сделать всё, как надо, и услышать до жути знакомый, уже родной скрип тонкого матраса под телом Ллойд, я уверенно зашагала вперёд, снова вовлекая её в поцелуй. Анна прекрасна знала, что я хотела сделать, и потому послушно потакала каждой моей задумке, обещавшей незабываемые волны впечатлений. Как только чужие бёдра врезались в край кушетки, я отпрянула от розоватых губ, нежных и припухших, и льнула к манящей шее учёной, которую всякий раз удачно скрывали то ворот её водолазки, укороченного пальто и медицинского халата, то алый шарф, что она беспардонно заимствовала из моего гардероба. Кажется, лаборантке всегда была свойственна скрытность, делеко выходившая за рамки скупости на нежность. Но сейчас меня это ничуть не тревожило: я давно разбила эти стены, и младшая позволила мне прочесть себя, как открытую книгу. Сейчас она не утаивала никакие детали, в том числе свои дрожащие вздохи, подсказывавшие: "Не останавливайся..." — виной которым мои прикосновения. Покусывая и зализывая ключицы Анны, я принялась высвобождать её плечи из-под халата, пока он окончательно не спал на кушетку бесформенной кучей. Губы и руки бездействовали — глаза заворожённо рассматривали туловище девушки в майке, всецело поражённые её естественной красотой. Учёная заметила моё цепенение и несколько смущённо, одновременно с этим кокетливо ухмыльнулась, прежде чем торопливо сорвать с себя последний слой верхней одежды, обрамвлявший упругую грудь. Набухшие соски так и просили скорее к ним прикоснуться. —Нравится? — слова, словно мелодию, девушка протянула настолько бархатно, насколько могла в своём взволнованном состоянии, и задержала на мне нетерпеливый, раздевающий взгляд. Грань между апатичной сотрудницей и сексуальным гением была тонка, однако Ллойд мастерски умела лавировать меж обеих из этих сторон. Мне оставалось лишь уповать и благодарно принимать её наилучшие свойства. Прямого ответа не последовало: вопрос был реторический, по крайней мере, казался таким. —Ты ничуть не изменилась, Ань. Всё так же красива... — ловко намотав прядь каштановых волос на палец, я вздохнула свой любимый запах: морозная свежесть холодной зимы. —Ты одержимая. —И тебе это нравится. —Хм... — с задумчивым лицом лаборантка обхватила мою талию бёдрами так, чтобы я не могла отстраниться — только приблизиться. — Ты очень внимательная, знаешь? —Знаю, — тон звучал несколько победным и гордым от завуалированной похвалы. Я почувствовала, как ладони младшей коснулись моей голой спины, скользя по ней, изучая, а после зацепили ткань лонгслива и сбросили лишнюю одежду прочь, куда-то на пол. Анна очертила мои щёки, то глубоко смотря мне в очи, то в открывшуюся ложбинку небольшого бюста. —Это мне в тебе тоже нравится, — щекочащий шёпот окропил ухо, вызывая приятные муражки. Учёная, ёрзая на месте и вызывая этим характерный ноющий скрип матраса, огладила мои плечи и спустила руки ниже, чтобы расстегнуть ширинку своих кожаных брюк. Всё в её действиях кричало: "Пожалуйста, быстрее" — и сводило с катушек. Прислушиваясь к косвенным мольбам Ллойд, мои руки перехватили её, как бы говоря: "Не-а. Я сама" — и девушка покорно отступила. В помещении эхом звякнула металлическая молния брюк, и прозвучало это громче, чем хотелось бы. Но, как и в прошлые разы, Ллойд это совсем не смутило: она ждала продолжения и лишь слегка приподнялась с кушетки, чтобы я могла избавиться от ещё одного мешающего куска ткани. Спустив штаны учёной до щиколоток и сняв их окончательно, мои ладони очертили мягкие бёдра, разводившиеся сами собой в преддверии последующих действий. Я быстро и коротко чмокнула лаборантку в губы, прежде чем начать спускаться влажной дорожкой из поцелуев к её шее, ключицам и, в конце концов, груди — она свела руки за моей спиной и пыталась ухватиться за эту опору так, как если бы была утопающим, цеплявшимся за буёк. Младшая быстро нащупала застёжку бюстгалтера и расстегнула его, желая видеть больше моего тела. Я позволила верху упасть на пол —следом за лонгсливом — и взамен ухватилась за резинку чужого нижнего белья, стягивая его вниз и оставляя висеть на уровне поддрагивающих колен. Анна не могла свести с меня глаз и одобряюще выпрямила спину. Её грудь вздымалась с каждым нервным вздохом и источала тепло. Поглаживая внутреннюю сторону бедра девушки, пальцы приближались к влажной промежности, пока наконец не коснулись её. Ловко проскользнув по половым губам к клитору, они стали выводить кругоподобные движения вокруг него, заставляя Ллойд облегчённо выдохнуть, царапнуть мою спину и сладостно выругаться себе под нос. Ожидание стоило того. —Вижу, ты сильно по мне соскучилась, — сказала я, собирая естественную смазку учёной пальцами. Теперь в помещении в унисон грязно звучали хлюпанье, скрип больничной койки и наше тяжёлое дыхание. —Ты даже представить себе не можешь, Лэйн, — ногти намеренно впились мне в кожу, акцентируя внимание на правдивости сказанных слов. — Как сильно я по тебе скучала. Кровь приятно прилила к вискам в ответ на признание. Хотелось на себе прочувствовать масштаб тоски лаборантки, с которой она столкнулась после моего исчезновения: прожить хотя бы один из тех мучительных дней, что изживали её всю. —Насколько сильно? — я не отказывала себе в праздном любопытстве. —Я мастурбировала на работе, думая о тебе, — с губ сорвался тихий стон, когда подушечки моих пальцев надавили на эпицентр возбуждения младшей. — И плакала. —Одновременно? —Чаще всего. Совесть поставила мне неприятный укол вины, стоило сравнить опыт Анны с моим после схаватки с Баалом. Какое-то время я была полностью оторванна от реальности, встретив продолжение своей истории в капсуле, после — обессилена и вымотонна в попытках найти соотрядников, ещё через время — сбита с толку побочными эффектами лекарств. Мне не хватало времени и энергии тосковать по той, что заставляла пульс бешенно набирать скорость и разрывала сердце вклочья. Конечно, я переживала, но больше половины тех сумбурных мыслей, что поглощали меня, даже не сохранились в памяти. Казалось, я недостаточно страдала за эту любовь, чтобы быть хоть чуточку достойной самоотверженной учёной. Потому так хотелось загладить свой промах... Я была внимательна к деталям, и, как только нашла подходящий ритм, заставлявший девушку чуть больше прогибаться в спине, неосознанно задерживать дыхание на секунду-две, исправно придерживалась его, будто проверенной временем привычки. Она не находила места своим рукам: то и дело, оставляла длинные отметины на моей спине, судорожно хваталась за край кушетки, сжимала плечи с несвойственной ей силой. В итоге Ллойд нашла свою обитель в моих волосах, в которых зарылись её элегантные пальцы. Я льнула губами к груди учёной, сначала целуя разгоречённую кожу, в каких-то местах покрытую благородными родинками, затем, посасывая одну из розовых бусинок во рту, стимулировала другую свободной рукой. Мне, как всегда, хотелось впечатлить лаборантку, не разочаровать её и довести до предела: зубы закусывали сосок, и потом по нему "целебно" проходился язык. Дыхание младшей окончательно сбилось, когда я ввела в неё два пальца: средний и безымянный, — продолжая массировать клитор большим. В точности так, как ей это нравилось. Стоны были рваными, поощряющими; Анна извивалась в возбуждённой манере и эпизодически издавала блаженные всхлипы, что отлично сочитались с влажным шумом. Я прислушивалась к ним, как к наставлению, и продолжала делать то, что приносило девушке удовольствие. В какой-то момент всхлипы стали слишком частыми и громкими — я посмотрела Ллойд в лицо: по её щекам скатывались чуть ли ни гроздья слёз, а в глазах застыла смесь тоски и радости, сбивавшая с толку. Волнуясь за учёную и не желая причинить ей дискомфорт, я замерла и, прекратив движение рук, не отводила взгляда. Краем глаза я заметила, как её тело отреагировало на это несколько разочарованно и недовольно, обрывистым вздохом. На мгновение в комнате повисла тишина. Я терпеливо ждала, пока младшая расскажет о своих чувствах. Не удержавшись, я смахнула горькие слёзы с её лица свободной рукой. В ответ Анна прижалась щекой к моей ладони, ища в ней знакомый уют. —Не верится, что это правда... — осторожно начала она. — Не могу поверить, что ты действительно здесь и видишь меня всю, что риск оправдал себя и всё наконец встало на свои места. По мере того, как диалог перетёк в эмоциональное русло, я окончательно перестала касаться женского лона. "Так будет уместнее", — пробежала мысль в моей голове. Вдруг пальцы быстро перехватили, удерживая их на месте и не позволяя отстранить. Ситуация выбила меня из колеи неожиданностью и вынудила растерянно искать ответ в чужих заплаканных глазах. —Раньше мне было так тяжело. А сейчас, впервые за долгое время, я ни о чём не волнуюсь и чувствую облегчение, — Ллойд вернула мою руку в прежнее положение, демонстративно сжав её. — Поэтому не смей останавливаться. Я ничего не ответила. Лишь слабо кивнула головой, льнула обратно в объятия учёной и продолжила сводить её с ума под довольные рваные выдохи. Знать, что слёзы младшей — показатель долгожданного облегчения, доверия и благодарности, было лучшим событием моей жизни. И в этот момент я почувствовала себя как никогда близко к ней, нужной и любимой в ответ. Всё действительно было ненапрасно. Я понимала её и непроизвольно отзеркалила реакцию лаборантки: по моей щеке пробежала одинокая слеза, не оставшаяся без внимания. Анна чутко смахнула её в сторону и поцеловала меня, на мгновение отвлекая обеих от всего, кроме как друг от друга. Ноги девушки сжимались всё больше с проходящими секундами. Они становились ватными и слегка поддрагивали, подсказывая одно: она на пределе. Продолжая двигать пальцы в нужном темпе, я прошлась языком по щекам Ллойд, слизывая с них солёные слёзы. Тем временем свободная рука играла с её соском, то оттягивая его, то сжимая, заворачивая пальцами. В конце концов, волна оргазма нахлынула учёную. Она обвила мою спину руками, свела ноги крепче обычного и застыла, запрокинув голову назад от наслаждения. Завершающий стон эхом раздался по помещению. Я приобняла лаборантку, подхватывая её обмякшее тело. Она тяжело дышала и облокотилась об матрас кушетки, отстранившись от меня. В помещении пахло сексом. Выпрямившись и восстановив равновесие, младшая придвинула меня к себе за талию и тихо прошептала в губы: —Я люблю тебя. До этой секунды, три заветных слова она произнесла вслух лишь дважды. И оба раза пришлись на самый болезненный разговор во время работы отряда в Оскфорде. Осознание приятно отозвалось в сердце — я широко улыбнулась. —Что лыбишься? — шутливо спросила Анна. —Пытаюсь...сохранить этот момент в памяти. —Воруешь мои фразочки? —Разбираю на цитаты, — поправила её я, ухмыляясь и заправляя прилипшую ко лбу прядь каштановых волос за ухо. — Я тоже тебя люблю, Ань. Сказанное произвело аналогичное впечатление на Ллойд. Теперь уже её лицо было полно ребяческой забавы и краски. —И кто из нас ещё лыбится, лаборант, — в ответ меня шлёпнули по плечу. —Ты невыносима, — она закатила глаза и тут же чмокнула меня в губы; сначала — раз, потом — другой, пока наконец не отлипла. Чужие ладони всё ещё бродили по моим плечам, шее и щекам: учёная явно намеревалась продолжить начатое и не хотела оставлять меня без ласки. И, не будь на наших плечах поручения по сортировке документов, я бы с радостью позволила шаловливым ручёнкам залезть мне в штаны. Но не в этот раз. —Прибереги свой пыл на потом, — сказала я и взяла руки лаборантки в свои. — Нам ещё собирать и снова распределять всё то, что ты швырнула на пол в порыве страсти, — замечание было таким же дурашливым. —Ты абсолютно невыносима. Я помогла девушке одеться, и после мы наконец приступили к выполнению задания, занявшего у нас весь оставшийся вечер.***
Со случая в кабинете прошло несколько месяцев. Я и Анна проводили больше времени вместе. Иногда нам удавалось наслаждаться компанией друг друга часами, засыпать в обнимку, а иногда — нет, и приходилось довольствоваться короткими встречами в холодном коридоре базы на пути к кабинету Донован. Так или иначе, мы стали ближе, и ни одна выходка начальницы уже не могла помешать разгоревшемуся огню. Периодически я ловила на себе пристальные взгляды старшей, анализирующие и оценивающие. С ней никогда не почувствуешь себя неприкосновенным и неузявимым. Но любовь к Ллойд давала мне непоколебимую силу и уверенность, бившие через край. Старшая пыталась бороться с этим, не привыкшая к подобным проявлениям моего характера, и около полутора месяца потратила в попытках подавить маленький "протест". В итоге сдалась, стоило ей подметить рост моей эффективности — вопрос выгоды всё для неё решил. "Пока есть польза, о другом можно забыть" — такой у начальницы девиз. Единственные последствия столкновения с ней сейчас — эпизодические визиты в мою комнату — с обязательным раскуриванием сигарет, — нагруженность по работе и её неизменная заинтересованность в моих отношениях с учёной. —Один ноль, Анна, — говорила старшая в пустоту. — Один ноль...
