Портрет несовершенства

Они прошли в следующий зал, надпись над входом гласила: «Портрет несовершенства». Тимофей на пороге замедлил шаг. — Я… немного взволнован, — признался он тихо. — Если все ужасно, просто не говорите мне об этом скажите что это своеобразно или не знаю, что там обычно говорят, чтобы не обидеть. Таис ободряюще улыбнулся. — Я уверен, там не ужасно. Илья закатил глаза с нежным раздражением. — Там точно не ужасно. Он всегда себя засирает. Пошли. Они зашли, и атмосфера мгновенно переменилась. Если в предыдущих залах воздух был прозрачным и нейтральным, здесь он стал густым, наэлектризованным. Контраст был разительным: после милых, но безликих пейзажистов-ремесленников они попали в логово настоящего художника. Того, кто не пишет, а выплескивает на холст куски собственной души. Рисунки переполняли эмоции и сложные смыслы, отдавая нотками сюрреализма, они не просто висели на стенах — они притягивали взгляд, заставляли вглядываться. Тимофей с трепетом наблюдал, как Таис, завидев первую работу, замер на секунду, а затем стремительно двинулся к ней. Илья пошел следом. Их взгляды приковала картина. — Тут явно присутствует влияние Дали и Кало, — отметил Таис, впиваясь в полотно. Тимофей смущенно переступил с ноги на ногу. — Думаете? — Ощущения у меня вызывает именно такие, — не отрываясь, прошептал Таис. На картине был изображен сам Тимофей. Со срезанной верхушкой черепа. Срезанный купол он держал в одной руке, как чашу, а другой рукой зачерпывал вилкой свои собственные мозги, словно лапшу быстрого приготовления. Его взгляд был полон тихого ужаса, глаза широко раскрыты. А из зияющей черепной коробки торчали, лезли и цеплялись друг за друга сотни микроскопических Тимофеев. Скурпулезная, мелкая, детальная работа: один плакал, размазывая кулачками слезы; другой зажимал уши и беззвучно кричал; еще двое яростно дрались; один судорожно хватался за сердце; другой — за горло; еще один в отчаянии рвал на себе волосы. Таис опустил взгляд на подпись: «Кормлю свои страхи». Он повернулся к Илье и обомлел. Тот, обычно так поверхностно изучавший картины, стоял, вцепившись в полотно взглядом, будто видел в этих напуганных глазах что-то свое, знакомое до боли. Тимофей кивнул Таису. — Пошли дальше. Следующая картина называлась «Червь сомнений». На ней Тимофей с тревожным, почти нежным интересом наблюдал за змеей, выползающей из его уха и насквозь проползающей через его сердце. Его ладонь при этом мягко придерживала гада, чтобы тому удобнее и легче было проникать внутрь. «Отражение»: Тимофей смотрел в зеркало, а в отражении на него глядело безобразное чудовище, на него не похожее. Разве что глаза. Глаза были его. «Под кожу»: на этом рисунке он, с смесью интереса и тревоги, вытянул руку и смотрел, как по его руке, вдоль, рассекая вены и ткани, катится на коньках миниатюрный златовласый мальчишка. Таис сглатывал, ощущая, как по телу пробегают мурашки. Он следовал глубже, и каждая работа была написана настолько талантливо, с такой мощной энергетикой, что становилось ясно — это уровень не провинциальной галереи, а крупных культурных столиц. «Лабирит» на котором Тимофей растерянный с широко распахнутыми глазами красным носом и посиневшими пальцами стоит держась за собственный шарф как за удавку в глубине бесконечного ледового лабиринта. «Ангел в земле» где Тимофей изобразил самого себя лежащего в слезах на свежей могиле, откуда из под земли выглядывал край белоснежного ангельского крыла. Вот «Бездна зовет» — он стоит на краю темного провала собственного рта, а из глубины тянутся к нему сотни его же рук. А вот «Тюремщик» — он сам запирает себя в клетке, с выражением мученического облегчения на лице. И последний стенд. Единственный, где эти зеленые глаза не несли в себе тяжести, страха или тревоги. Они были совершенно другими — написанные той же рукой, но такие чистые, полные нежности и любви, без единого подтекста. — Тут вы совершенно другой, — заметил Таис. Тимофей покачал головой. — О, ну это и не я. Я таким быть не умею. Это мой папа нарисован. - Вы очень похожи. - Как две капли, - согласился Тимофей. - Только у меня мысли в голове. А у него нет. Таис удивленно наклонился к подписи: «Гвардов Л.». — О, эту и не вы рисовали? — Нет, эту не я. Мой отец. — У вас стиль один в один! Такой же акцент на глазах… — Таис замолк, осознав. — Ваш отец? А родители Ильи?.. — Я приемный, — тихо сказал Тимофей. — А… — только и смог выдохнуть Таис. Это… Несколько… Меняло контекст. Он кинул взгляд на Илью, который все еще стоял у картины «Под кожу» и с тоской всматривался в очертания златовласого мальчика на коньках. Илья оторвал глаза от холста и спросил у Тимофея, не поворачиваясь: — Это я? Тимофей ничего не ответил. Ответ и не был нужен. Таис, наблюдавший за ними, сделал шаг назад. — А где здесь уборная? — До конца прямо, потом налево, — автоматически ответил Тимофей. — Хорошо, я скоро вернусь. Он вышел из зала, оставив их одних. Они стояли поодаль друг от друга, разделенные метрами паркета, но связанные невидимой нитью и молча смотрели друг другу в глаза. Тимофей первым нарушил тишину: — Как тебе? Илья обвел взглядом зал, полный его внутренних демонов, и выдохнул: — Это очень… - Своеобразно? - с надеждой протянул Тимофей будто боясь услышать, что то обидное. - Интимно. Тимофей жалко улыбнулся. Илья иронично хмыкнул и кивнул на стенд с собой. — Все проходит, все забывается? Тимофей нервно выдохнул, глядя прямо на него. — Нет, конечно, - он качнул головой. - Конечно же нет. Они сделали шаг навстречу друг другу. Потом еще один. Необратимо оказавшись лицом к лицу. Перед друг другом. Перед чувством, которому за все эти годы так и не суждено было ни остыть не преобразоваться.