Поклоняясь Дьяволу

      Зарт садится за стол, одной рукой шарясь в ящике в поисках альбома, а другой — на ощупь находя выключатель настольной лампы. Находит, медлит пару секунд, неосознанно поглаживая пальцем кнопку, поднимает глаза к окну, где за освещёнными полной луной краями облаков возвышается величественно замок Тёмного княжества. Сглатывает судорожно: пересыхает во рту. Резко хлопает найденным альбомом по столу, поднимая в воздух маленький клубок пыли, и включает свет, почти вздрагивая от светящей в глаза лампы.       На долю секунды пробирает холод от страха, что Зейна увидит свет через дверь и длинный коридор, разделяющий его кабинет и её спальню, почувствует раскалённое стекло кожей сквозь три десятка метров и сорвётся с места, чтобы застать его именно сейчас и здесь, сделает это осторожно и бесшумно, воспользовавшись тем, что он больше ничего не видит и не слышит, потому что перевернул страницу.       Но она никогда не приходит ночью. Зарт это знает. И всё равно страшно, так страшно…       Шелест бумаги заставляет беспокойное сердце замереть. Труднее всего дойти до чистого листа, вспомнить, куда он в последний раз клал карандаш, воспроизвести в голове что-то новое, что-то хоть немного отличающееся от прошлых набросков, хотя бы взглядом, хотя бы приподнятыми уголками губ, хотя бы движением рук…       Алёнка как-то обмолвилась, что в её мире, в той части, где магия для людей не существует, картинку заставляли двигаться, изрисовывая сотни листов бумаги одним изображением, слегка его изменяя, и листали их с большой скоростью. В его альбоме нет и пары десятков листов — вырвал добрую часть с раздражением, когда дрогнула рука и испортила весь набросок, — но, если их полистать быстро, выйдет что-то похожее. Короткая такая… «анимация». И почти ни о чём — только движение глаз, едва заметный наклон головы, растягивающиеся губы в елейной улыбке, не похожей на ту, что можно увидеть в жизни.       Листает их Зарт так долго, что в какой-то момент перестаёт дышать, так сильно оказывается сосредоточен на том, чтобы просто смотреть.       Если тебе дадут лист с нарисованным кубом в трёхмерном пространстве и точкой в центре и скажут не моргать, смотря на неё, в какой-то момент грани начнут вести себя странно: размываться, исчезать, распадаться, как распадается всё существующее и не существующее вокруг тебя, оставляя перед глазами одну лишь жирную точку, и Зарт этой огромной жирной точкой изрисовывает каждый лист, превращая его в фигуру, а в фон — всё реальное, настоящее, самого себя.       С белоснежных страниц, пожелтевших под светом лампы, Арт переводит на него взгляд. Плавно и почти лениво, в своей манере, улыбается ему, и тонкие изящные пальцы оттягивают ворот рубашки, потому что жарко, просто жарко, он не собирается раздеваться перед ним, Зарт же не…       Извращенец.       Он почти слышит, как Арт говорит это очень тихо, склонившись над его ухом и обдавая кожу холодным дыханием, и Зарт не услышит, потому что чувство близости и холода, струящегося невидимой дымкой от чужой мертвенно-серой кожи, вскружат голову настолько, что лишат слуха.       Подобные мысли Зарта немного пугают, не дают покоя, обволакивают каждую клеточку тела, сжимают внутренности и касаются осторожно сердца в страхе неаккуратным движением остановить его навсегда, но Арту бы, ох, Арту бы это польстило, и тем больше, чем ярче были бы эти неправильные образы, чем больше слабли поводья в неуверенной хватке.       Арт любит фотографировать, сохранять, запечатлевать в самом обширном смысле слова всё, что считает своим.       В скрытом отсеке стола, о котором Арт рассказал ему по секрету, хранятся несколько фотографий их с Зейной.       За Зартом такой привычки не водится.       Арт смотрит в его глаза с грифельных набросков, уличая во лжи.       Дрожащая рука открывает новую, пустую страницу, и в тот же миг карандаш — Зарт так и не вспомнил, где он всё это время был, рука нашла сама — скользит по бумаге, пачкая, украшая, создавая, сохраняя. Теперь кружевной ворот оттянут достаточно, чтобы виднелись острые ключицы, и Зарт старается дышать ровнее, словно иначе выдаст себя притаившейся тишине. На улице лето, но пальцы ледяные, не слушаются, не двигаются, застыли на карандаше в одном положении и рука тоже не слушается рисует не спрашивая что хочет её хозяин выводит бережно серыми линиями контур серой кожи Арт обтягивает болезненно худое тело в плотный костюм Арт Арт Арт проводит по губам раз два три четыре семь двенадцать их так сильно хочется поцеловать Арт Арт АртАртАртАртАрт…       Звонко падает на стол карандаш, медленно скатываясь к краю, беззвучно исчезает в ворсе ковра. Мёртвой хваткой сминают пальцы угол листа, так резко, что края режут кожу, красное поглощает белое, подкрадывается, пригладив шерсть и встав против ветра, к незапятнанному и святому — не заметить, пока не станет поздно. Губы припадают к губам — не чувствуется ничего и вместе с тем так много, что кружится голова.       Красное останавливается у кончиков пальцев, по дурости выведенных неаккуратными штрихами.       Зарт говорит, что они друзья. Сказать иначе — признаться, что принадлежишь от макушки до глубин зависимого сердца не себе. Промолчать — позволить решить за тебя, и это равноценно чистосердечному признанию в своей неполноценности, невозможности существовать в одиночку.       Ладонь разжимает хватку, отпускает смятый угол листа, пальцем с ненормальной, не присущей ему нежностью Зарт смешивает кровь с серым, размазывает непонятное месиво по шее, пятнает и портит, совершая грех, мажет языком по подушечке, пробуя на вкус чужую кожу с собственной кровью. От голода сводит желудок, но есть ему не хочется.       Зарт смотрит на божество, поднявшееся из глубин Ада ради него, влезшее в тесную человеческую кожу, задыхающееся в узких стенах слишком огромного для Зарта замка. Присвоившее его себе.       Иногда он думает: а если Арт найдёт? Если увидит? Если узнает? Никто не знает, что Зарт умеет рисовать. Даже сам Зарт об этом не знает.       — Что-то рисуешь? — его мягкий голос заполнил бы тишину комнаты, уничтожил её, позволил дышать и расслабить тело. — Меня?       — Не тебя… — Зарт не умеет врать, и эта ложь сорвалась бы тихо и неуверенно, выдавая всё, что он чувствует, о чём думает, что хочет и кого он хочет.       — А ты умеешь рисовать кого-то ещё?       Не умеет.       Юлить, врать и умалчивать о том, о чём говорить не хочется, — не умеет.       Не смотреть в зелёные глаза, иногда, под лунным светом, светящиеся неоновыми искрами, — не умеет.       Да что он вообще умеет?..       Арт бы так не спросил, конечно. Это спрашивает другой Арт, тот, что на листах альбома, тот, который вышел прямиком из больной головы, стёк по венам из пальцев в наброски и слышит каждую его мысль, которого Зарт, задыхаясь от наркотической ломки, гладит по запястью кончиком карандаша, затем им же — по губам, и по губам, и снова по губам, представляя, что на самом деле касается их языком, но всегда, не сдержавшись, целует. С этим Артом он может делать всё, что захочет, этот Арт восхищён его преданностью и жадностью, и, Зарт знает, настоящий, реальный Арт, божество и дьявол во плоти, тоже восхищён. Иначе бы в потайном отсеке стола не было фотографий.