Karma

      Тишина. Мёртвая тишина сковала разум. Его мир прекратил свое существование вместе с ее последним вздохом. Казалось, даже сердце больше не бьётся. А может… это и правда так. Может, он действительно, словно лебедь, умирает вслед за своей любовью.       Наверное, так даже лучше. Но вот, он снова услышал его стук. Прижал ее к себе поближе, вжался в бездыханное тело — в надежде, что это она, она, а не он выжила. Что застучало сейчас вовсе не его сердце. Но сколько бы он ни звал, срывая и так осипший голос, сколько бы ни зажимал раны в отчаянии — она не просыпалась: не улыбалась ему вновь, не пересчитывала пальцы на его руке, не лежала вместе на лужайке.       Он был готов разорваться на куски, на атомы, раз за разом переживать боль от нескончаемого круга насилия, что ее, что своего собственного, лишь бы, лишь бы она открыла глаза. Но как не тянулись секунды в мучительном ожидании чуда, ничего не менялось.       Он посмотрел на свои руки. От вида ее крови на них что-то в сознании щёлкнуло. Он все понял. Понял причину этого ужаса. Он. Это он убил ее. Он виноват в ее смерти. Если бы его чувства не взяли верх. Если бы он не захотел, спустя годы ожидания, наконец обнять ее и больше никогда не отпустить, нет... Если бы он ничего не чувствовал. Если бы не любил. Она была бы жива.       — Прости… прости меня... — голос его был тихим, слышным лишь им. Словно эти слова были слишком личными, слишком ценными, чтобы позволить слышать их хоть кому-то, кроме неё. А может, просто от того, что в аду горящей сцены никому не было дела до двух людей, что уже не смогут спастись.       — Пожалуйста, прошу тебя… умоляю… я сделаю все, что угодно. Хена… Хена, пожалуйста…       Всхлипы — потому что на крик просто не хватало воздуха. Ее грубая ладонь прижатая к его щеке. И тихая… тихая мольба. Мольба грешника перед покинувшим его Богом. Может, эта расплата за боль, что он причинил ей одним своим существованием. Может… ему вовсе не стоило появляться на свет. Хоть и бессмысленно декоративной зверушке думать об этом. Но не может, не может такого быть, чтобы кармой ему послужила ее смерть. Нет. Никогда. Это его вина, а не ее. Она не виновата. Почему. ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПОЧЕМУ? Даже удар не вывел его из агонии. Потом еще один, и еще. Все, что он смог — выставить вперёд руки. Хоть как-то защититься, от всепоглощающей жестокости, каждый раз оставлявшей на нем такие уродливые незаживающие раны. — Не строй из себя праведника, Лука, — глаза двух людей, казалось отражались друг в друге, одна боль не давала им дышать. Одна боль превратила их в живых мертвецов. — Ни ты, ни я, не заслуживаем быть спасённым. Да. Это правда так. Такой как он... не может обрести покой. Это его карма. Девушка ушла. В этом огне... он остался один.

***

Дрожащие синеватые пальцы потянулись к лицу — продрать слипавшиеся глаза. Он шёл вперед, едва перебирая ноги. Ожоги болели, но его это не волновало. И не такое переживал. Шёл на звук. Мягкий, затрагивающий самую глубокую часть его израненной души. Приятный... как ее голос. ... Он побежал. Так, как никогда еще не бегал. Как бы не сбивалось дыхание, как бы не жгло сердце — он боялся, что в этот раз ее образ снова рассыпется в пепел. Что он снова не успеет. Не успеет побыть с ней рядом хоть чуть-чуть. Совсем немножко. Пожалуйста Старая металлическая дверь открыта на распашку. Пахнет спиртом. Тусклый свет старой лампы направлен к лежащей на слегка потрепанной кровати фигуре. Вокруг — несколько человек. Ноги едва держат. Казалось, еще немного — и он потеряет сознание. — Лука? Ты чего? Погоди, не лезь, у меня тут капельница... Лука! Никогда. Никогда больше он не потеряет ее.