Между тишиной и кровью.

С самого детства у меня были проблемы с общением со сверстниками. С беззаботными разговорами совсем не получалось. «Привет» — это единственное, что входило в мои разговоры. Даже приевшееся «как дела» звучало для меня неловко. Поняв, что заводить разговоры тяжело, я решил, что не желаю общаться. Я просто стал избегать людей — даже здороваться не пытался. Но бывали моменты, когда нужно было говорить. Я обращался к людям только по делу — коротко, сухо, без «здравствуйте» и «доброе утро». Многим мой тон казался грубым, и вскоре меня прозвали отшельником. Единственным человеком, который терпел моё речевое безобразие, был мой сосед — Константин. Полный, но добродушный мужчина, любивший посидеть с пивом лёгкими вечерами. До безумия любящий свою семью, жену и — самое главное — свою дочку, Машу. Хотя я уже привык к его излюбленному ласкательному имени — Машенька. С такой любовью и гордостью он произносил это имя, что слабая, но улыбка сама напрашивалась мне на лицо. Сосед был первым, с кем я хоть как-то взаимодействовал без трудности в общении. Даже если мои слова звучали грубо или отчуждённо, он никогда не обращал на это внимания. Я бы не назвал его своим другом. Скорее хороший приятель, от того он и сосед, хороший сосед. Своим любопытным и простым нравом он буквально вытаскивал из меня слова. А я и не сопротивлялся... ведь одиночество никогда не было для меня другом. Оно было как сопровождающее пятно в моей жизни — тусклое, но постоянное. Темное, временами двигающеесе как живое существо. Не исчезало, только чуть бледнело, если рядом появлялись такие люди, как Константин. Но я не жалуюсь. Пока существуют такие люди, никакой интроверт не будет поглощён этим пятном. Хотя я и привык быть всё время один. Жизнь шла не то чтобы так, как мне мечталось. От отца… - до сих пор тяжело что-либо о нём вспоминать. От него мне достался дом — тот самый, стены которого переполнены воспоминаниями о моём детстве и о нём. Иногда я вспоминаю, как отец брал меня на охоту. Говорил, что мужчина должен уметь выживать, должен знать, как держать ружьё и как слышать тишину. Мы шли рано утром, когда снег сиял ярче всех звезд, а воздух резал лёгкие морозной свежестью. Дробовик тогда казался мне огромным — тяжёлым, как сам смысл отцоских слов. — Не спеши, — говорил он. — Дичь смеется не с шума, а с суеты. Я кивал, стараясь идти тихо, но каждый мой шаг оставлял звучный, предательский звук под ногой, а под ней и след на снегу будто напоминая, что я ещё ребёнок. Мы охотились на рябчика. Отец показывал, как целиться: «Не в саму птицу, а чуть впереди. Дробь догонит». Он улыбался редко, но в эти мгновения в его взгляде мелькало что-то человеческое — почти тёплое. Когда из-под снега вспорхнула птица, он коротко кивнул. Я нажал на курок. Выстрел разорвал утреннюю тишину. Запах пороха ударил в нос, смешавшись с сыростью и хвойным воздухом. Я не помню, попал ли. Только снег, в котором расползалось что-то красное. Отец подошёл, забрал ружьё и сказал: — Не смотри. Тогда я не понял, зачем. Но потом понял: не смотреть — значит, не сомневаться. Не чувствовать. Так выживают мужчины. А я всё равно посмотрел. Снег был не просто красным. Рядом с кровью будто проступал ещё один след — тонкий, блеклый, такой же темный будто тот же темный след , как отражение чего-то живого подо льдом. Он не двигался, но казалось, что наблюдает. С тех пор я часто вижу такие следы — у вещей, у людей, на стенах, даже в тенях. Не знаю, почему. Может, со зрением что-то не так. А может… я просто вижу то, чего не должен. Отец снова посмотрел на добычу, потом на меня. — Видишь, — сказал он, не поднимая голоса. — Всё просто. Главное — не дрожать. А я тогда дрожал. Не от холода. Просто внутри было чувство, будто мы оба только что убили не птицу — а саму тишину между нами. Не выдержав отцовского воспитания, я ушёл из дома, когда мне было семнадцать. После смерти отца я вновь вернулся. В завещании было написано, что дом теперь принадлежит мне. И изложено было так, будто он сожалеет обо всём. Читая это, я не на шутку разозлился. В первый же день, когда я снова переступил порог, я хотел сжечь эту дряхлую коробку воспоминаний. Но разум взял верх над чувствами. Я решил, что поселюсь здесь и буду делать всё по-своему. Сотру эти очертания прошлого. И создам свои.