Эгоизм

Лайла была идеальна. Она держалась в кругу людей, смеялась счастливо и звонко, находила точки соприкосновения с каждым, была знакома со знаменитостями, являлась лицом популярных брендов. Её волосы гладкие и пышные, собранные в такой же идеальный как она небольшой хвостик на концах. Глаза зелёные и пронзительные, яркие, самые яркие. Любимица учителей. Любимица родителей. Любимица артистов и художников. Лайла была идеальной лгуньей. Её настоящие несколько бледные короткие волосы никогда не проглядывали из под парика, линзы были прекрасно-подходящими внешности, а никто из окружения не замечал откровенную фальшь. Это и оставалось её единственным плюсом в сухом остатке. Её любили, ей верили, с ней хотели общаться и проводить время. Сладким словам слетающим с её губ доверяли, будь они приукрашеной истинной, или откровенным обманом, слишком очевидным чтобы поверить в него. Её речь была текучей и плавной, вводящей в своеобразный транс. Была доверительной. Она не сказала ничего, только мягко улыбнулась прищурив хищные почти злые глаза когда Маринетт однажды без слов заправила выбившуюся прядь её настоящих волос за ухо, и помахала вслед рукой. Когда она заливисто хохотала в кругу однокурсников расположившись под лучами выглянувшего будто ради неё солнца, можно было заметить как из под длинного носка, что не оставлял видимым почти ни сантиметра выглядывает контрастно бледная кожа, так не сочетающаяся с привычным смугловатым оттенком, оказавшимся таким же враньём как и вся её жизнь. — Я не делаю ничего плохого, лишь говорю людям то, что им хотелось бы слышать, — подлавливает она однажды, когда они пересекаются в пустующем женском туалете. Неслышной походкой подходит со спины почти вызывая испуганную дрожь, что почти пропала с тех пор как Хлоя, которой наскучило обучение в Париже покинула страну вместе с не любящей матушкой и сводной сестрицой. — Мне нет дела, — огрызается в ответ, преобразовывая испуг в злость. — Но ты завидуешь, а зависть порождает злость, а наши отношения не нуждаются в этом, — Лайла оставляет её, на прощание поддев прядь волос, и скрывшись за даже не хлопнувшей за ней дверью. Лайла противна своей прекрасностью. Люди вокруг неё раздражают своей слепотой. Не смотря на то, что она перевелась к ним казалось бы совсем недавно, она быстро налаживает контакт с каждым, делает то, что для самой Маринетт осталось завидной мечтой что она не может решиться исполнить. Слишком нерешительная для этого, загнанная, запуганная. У Лайла отсутствуют вредные привычки, она занимается спортом, ходит в бассейны с друзьями, и посещает школьные экскурсии идеально вписываясь в любую гостиничную комнату с каждой девочкой из параллели. Маринетт в свои семнадцать курит на заднем дворе школы поджав под себя одну ногу. Не из удовольствия, не в качестве акта эскапизма, а просто потому что это подходит образу девочки-отшельницы. Чужое присутствие выдаётся из-за намеренного издаваемого стука плоских каблуков о брусчатку дороги. Будто маленький подарок в качестве избавления от испуга внезапным появлением. Руки с несколько смазанным смуглым гримом мягко обвивают её плечи сзади с зажатой меж пальцами зажигалкой. А Маринетт воротит носом отклыдавая противные крепкие сигареты в сторону. — Разве ты не хотела бы быть счастливой? — тихо шепчет Лайла ей на ухо, наклонившись интимно близко, позволяя себе такой жест пока никто включая саму Маринетт не видит. — Почему бы нам не стать друзьями, Маринетт. Я могла бы дать тебе счастье, — на этот раз уже она мягко заправляет синюю прядь её волос за ухо и уходит, больше не сказав ни слова. Когда Париж переживает одновременно трагедию и победу, Лайла горюет вместе со всеми, но не забывает улыбаться даруя всем тёплое счастье. Она крутится вокруг осиротевшего и оставшегося одного Адрина Агреста, она навещает его, а потом оказывается на городском празднике в честь победы над Монархом с счастливой улыбкой вспоминая свою работу с Габриелем Агрестом, и скорбя по нему и там. Припоминает лучший моменты, говорит о храбрости и бескорыстности этого человека. Но Маринетт не верит, улавливая в глазах жгучую обиду, разочарование, и отблеск победы. Акуматизации возвращаются слишком скоро, и Лайла выглядит такой же опечаленной как и все. После побед над злодеями вылавливает Кота Нуара и героиню Пьяо Чонг, выражает свои искренние соболезнования, и желает удачи в поимке нового суперзлодея. Говорит потупив взгляд, приложив руку к груди выражая честность. — Ты что-то знаешь! — однажды прижимает её к стене Маринетт. — Я знаю много, — сбрасывает маску дружелюбия Лайла, и хитро склоняет голову. — Вопрос в том, как много хочешь услышать ты? Маринетт колеблется и вынуждено отходит назад. Она не хочет слышать. Не сейчас. — Я всегда скажу тебе то, что ты действительно захочешь услышать, — мягко на прощание подмигивает ей Лайла. — Тебе стоит лишь захотеть. Однажды героиня Пьяо Чонг появляется на её балконе, протягивая в открытой ладони красивое украшение, поблескивающее в лучах закатного солнца. Талисман. — Маринетт Дюпен-чен, — торжественно начинает она, смотря прямо в глаза, а девушка в ответ отрицательно качает головой, и аккуратно отводит руку героини Парижа в сторону. — Прошу тебя, — вместо этого отвечает она. — Я не хочу. — И Пьяо Чонг прячет ценный артефакт обратно, одарив её грустным прощальным взглядом. — Скажи, — не сдерживается Маринетт. — Что-либо известно о новом носителе талисмана мотылька? — спрашивает без надежды на ответ. — Он многолик. Ни голоса, ни пола, ни внешнего вида, ни возраста. — сдержанно отвечает Пьяо. — Ты что-то знаешь? — с отчаянной надеждой. Маринетт вновь качает головой, а под конец дня наблюдает как волшебная сила вновь восстанавливает Париж роем алых божьих коровок. — Я знаю твой маленький секрет, моя дорогая Маринетт, — Лайла шепчет на ухо когда они вновь почему-то остаются лишь вдвоём. — А я не знаю ни одного твоего. — Ты хочешь, чтобы я поделилась одним, чтобы мы были в равных условиях? — она оголяет ровные зубы в улыбке, и садится прямо на парту за которой сидит Маринетт. Наклоняется близко-близко. — В начале именно ты была выбрана на роль владелицы талисмана созедания. Но ты отказалась, — Росси мгновенно вскакивает на ноги как только в класс неожиданно входят и устало зевает поправляя причёску будто после краткого дневного сна, а когда вошедшая в класс группа людей так же скоропостижно покидает его Маринетт наконец подаёт голос. — А ты не Лайла Росси. — лгунья удивлённо смотрит в ответ а потом довольно смеётся. — Кто же я тогда? — Носительница талисмана мотылька. — Лайла выглядит почти ошарашеной, но быстро приводит лицо в порядок, собирает свои вещи перекидывая сумку через плечо. — Меня зовут Хризалида, — подмигивает на прощание, не давая точного ответа, но всё же подтверждая. Не скрывая от неё. Не дополняя ложью. Когда Маринетт тихо плачет на балконе, свернувшись калачиком на шезлонге она не ожидает ничего. Плачет от усталости, беспомощности и нерешительности. Плачет от грусти разъедающей изнутри, скорбит по утерянным возможностям. Даже тихий знакомый перестук каблуков не отвлекает её. Ткань шезлонга проминается под весом ещё одного человека. — Прости за вторжение, но я почувствовала твоё разочарование, и решила нанести тебе визит, — шепчет знакомый голос, а не менее знакомая рука гладит по спине. — Горе от ума, — заключает голос нависшей над ней персоны. — Слишком много знаний приводят к слишком большому колличеству ответственности. Они перегружают мозг. Иногда нужно просто отпустить. Маринетт поднимает взгляд, встречаясь с непривычными янтарными глазами. Впервые видит не скрытые за париком каштановые волосы. Под бантом на груди виднеется слабый блеск не скрываемой от неё броши. — Нужно отдаться потоку жизни, Маринетт, быть менее подозрительной, менее смышленой. Следует расслабиться, — её нежные руки гладят распущеные волосы, прочёсывают пряди. — Выбери меня Маринетт, и я буду готова сделать тебя счастливой, — вторая рука поддевает её под подбородок, открывает заплаканное лицо под удары прохладного ветра. — Ты бы сделала это, загадав желание? — несчастливо ухмыляется в ответ. — Не обязательно, отнюдь, — она даёт ей время подумать пока медленно наклоняется ближе. Будто спрашивает заглядывая в раскрытые глаза и без какого-либо сопротивления накрывает её губы своими. — Только если ты попросишь, — отдаляясь на миллиметры одними губами выговаривает. — Это эгоистично, — завороженно обдает чужие губы горячим дыханием. — Эгоизм не есть зло, я сделаю то, что ты захочешь, если ты действительно этого пожелаешь, — ласково отвечает Хризалида и увлекает её в ещё один невесомый поцелуй