Дотла.

***

      Тёмные тучи свинцового цвета стягивались в большой купол над Северным дворцом в столице. Дворец, в котором как раз сейчас проходил очередной, уже так привычный всем бал, ничем не уступавший остальным.       Москве, как и любому пока ещё здравомыслящему человеку, эти торжества без повода и почти каждый месяц, иногда и чаще, совсем наскучили. Потому тот предпочитал уйти от суеты и приставучих гостей куда подальше, скрываясь в глубине дворца за вязью бесконечных неотличимых друг от друга коридоров. Конечно же, прихватив с собой бокальчик игристого — единственное, что, верно, ему нравилось на балах.       Иногда, как и сейчас, компанию ему составлял кто-то из других столиц, но их разнообразие уже десятилетиями оставалось на двух людях. Что ж, Михаилу и одного хватило бы, но пускай.       —Знаете, я даже не поражён, что Вы опять здесь, в последнее время Вы постоянно предпочитаете именно это место для укрытия от цепкого внимания Алекса.— Тянет молодой мужчина, выходя из тени коридора. В руке тот держал бокал красного вина, излюбленного во французских краях. Кудрявые локоны каштановых волос казались совсем чёрными в свете луны, когда глаза же, наоборот, словно светились, в этом тусклом свете.       —Кхм, да, Вы совершенно правы, зачастил тут укрываться, но никак не могу оторваться от вида той прекрасной луны на небе.— Вздыхает Московский, поворачиваясь всем телом к французу. Тот знал, что Пьер за ним следил ещё с начала этого торжества, которое Михаил еле пережил, под испепеляющий взгляд юной, совсем зазнавшейся столицы. —Как жаль, что скоро её не будет видно из-за туч, но я рад что Вы здесь и можете тоже её созерцать.       Русский легко улыбается, хоть и делает это до страшного редко, одаривая каждого холодным, недоброжелательным взглядом, но не сейчас. Глаза Московского, цвета чистейшей небесной глади, смотрели со спокойствием, умиротворением даже, тот был сейчас вполне доволен положением дел. Даже присутствие француза никак ему не мешало.       —И правда, луна сегодня поистине красива...— Тянет отстранённо де Сенье, всматриваясь в лицо собеседника, озарённого лучами той же луны. Почему-то это зрелище завораживало: лёгкая, непримечательная улыбка; мечтательные и спокойные глаза, которые светились, словно два алмаза на солнце; живой блеск в тех же глазах, который пленил. —...и Вы сбежали, чтобы поглядеть на неё?       Пьер с неким наваждением наблюдает, как пшеничные брови сводятся к переносице, наглядно показывая негодование их обладателя. —Я не сбегал.       —Как же? Вы ушли, ничего не сказав, даже меня не позвав.— Немного кокетливо отвечает Париж, на его устах расцветает, подобно пышной розе, лёгкая, но изящная усмешка. Михаил лишь поджал губы — негодование испарилось, это была всего лишь шутка, что стоило ожидать. Нет, тот не считал, что поступает неправильно, ведь в первую очередь тот думает про себя, а не про остальных. —Бедный Александр всё время, что я там был, искал Вас. Берхард тоже Вас потерял, странно только, что он ещё не пришёл сюда, раньше меня.       Михаил лишь смеётся на пару с Пьером. Третьего лишнего, конечно, ему не хотелось сейчас, ведь именно так будет чувствовать себя один из европейцев, когда они втроём. Берхард, в отличии от Парижа, намного чаще находил Москву в этом хаосе одинаковых коридоров и проходов. Кто знает как, может, по нюху, но компания немца была уже, скорее, обыденностью, чем новостью. Но сегодня тот не придёт, ведь перед ним сейчас стоит Париж, лукаво осматривая его с ног до головы.       —Верно, но не стоит об этом думать, никто сюда не явится. Не хватит духу.— Изрекает, вздыхая, Московский, отпивая горсть шампанского из своего бокала. —Берхард не глуп, чтобы прийти сюда в Ваше присутствие.       Француз лишь смеётся на эти слова, ответно отпивая сладко дурманящей жидкости из своего бокала. Слегка кисловатый вкус оседает в горле, очередная доза алкоголя заставляет расслабиться. —Берлин-то? Увольте! Он ещё очень молод и глуп, как и Александр, они оба похожи, только одному недостаёт опыта пока.       —У нас с ним небольшая разница, спешу напомнить.— Усмехается русский, слегка жмурясь.       —Верно, но в отличие от него, Вы, mon chér Michel, намного умнее и опытнее, да и я, намного старше, считаю Вас настоящим мужчиной.— Улыбается француз. Вот старый лис, знает ведь, как комплименты делать. Михаил лишь сдержанно приулыбнулся на это, пронзая собеседника голубой бездной, скрытой в его глазах. Париж же еле как сдержался, чтобы не закатить глаза от резкого прилива возбуждения, который накатил после этого взгляда.       Мгновение прерванного зрительного контакта и русский уходит от цепкого взгляда француза, скрывшись за колонной. Де Сенье с неким наваждением шагал следом, выходя на задний королевский двор. Прямо рядом находился вход в огромный сад. Помнится, Михаилу он очень нравится.       —Прогуляемся, дражайший? Мне кажется, что отличный момент, тем более, что мы возле сада.— Тянет Московский, еле касаясь кончиками пальцев лепестков алых роз. Пьер внимательно и с интересом наблюдал за всеми действиями Москвы, словно хищник за добычей. Хотя и кажется: кто тут ещё добыча.       —Не могу отказать Вам, mon chér Michel.— Спускаясь по ступеням, отвечает французская столица. На его лице сияет лёгкая усмешка, нет, не насмешливая, иная, странная и не понятная. Москве сложно распознать эмоции на лице собеседника, хотя волновать его это слишком сильно и не должно.       —Прозвучит странно, но я рад, что Вы решили составить мне компанию этим вечером.— С лёгкостью и некой сладостью тянет блондин. От этого голоса хочется выть, но француз держит себя в руках. В тусклом свете луны Михаил выглядел бесподобно, настолько нереалистично, что можно задаться вопросом: а не сон ли это?       Этот голос, его лик, глаза, цвета мутных болот, эти развивающиеся по ветру короткие пряди пшеничных волос. Реально ли это, иль же просто кажется? Хотелось бы верить, что это происходит на самом деле.       —А как я рад.— Достаточно тихо звучит от французской столицы. Быть сейчас здесь, с ним, это, верно, единственное, чего он хотел сегодня. Ослепительный бал в самом разгаре остался позади, пока они шагали в глубь сада.       —Но знаете, что странно.— Тянет даже слегка насмешливо русский. Тот, словно тень, следует дальше, в глазах Парижа его очертания в лунном свете слегка размываются, словно в тумане. Тот лишь мотнул головой, сбрасывая мнимое наваждение.       —Просветите, дражайший.— Откликается, наконец, француз, несколько задумчиво следуя за собеседником. Михаил же выдержал паузу, не спеша отвечать, сбавив шаг, он поровнялся с де Сенье.       —Что вместо бала, танцев и великого множества милейших дам, Вы предпочли остаться со мной.— Говорит москвич, отпивая немного шампанского из своего бокала. Честно, Пьер уже забыл о своём вине вовсе, чуть резко отпивая в ответ.       —А разве это странно?— Михаил промолчал, ведь ответ уже звучал из его уст, да и Пьер всё понимал. —Я, знаете ли, хоть и любитель такого рода торжеств, но иногда, всё же, могу поменять свои планы на вечер. Если, конечно, на то действительно есть причина.       —Правда?— Лишь уточняет русский, он хотел бы задать ещё вопрос, да не станет. Всё таки, у них ещё есть темы для разговоров.       —Конечно, мой дорогой друг. Я, к слову, имею встречный вопрос: а Вы? Чего же Вы сейчас не на балу в компании Алекса?— Русский же лишь смеётся на это, слегка смущая этим собеседника. Но Пьер не мог не подметить, что смех этого великого города возле него просто бесподобный: звонкий, красивый, слегка хрипловатый...       —Ух, я-то? Возможно, мне просто наскучили такие мероприятия... и сам Александр.— Неожиданно признаётся тот, ловя слегка удивлённый взгляд столицы.       —Могу ли я кое-что спросить?— Михаил кивает в знак согласия, но Пьер всё равно секундой мнётся. —Я, надеюсь, Вам ещё не наскучил? А то было бы обидно...       —Что? Конечно же нет. Как можно.— Уверяет Московский, беря чужую ладонь и поднося к своим губам. Француз в оцепенении, но с явным наслаждением смотрит, как уста русского города мимолётно целуют костяшки его бледной руки. Со стороны де Сенье слышится легкий, даже смущённый смешок. Московский подмечает про себя его милозвучность, видя также лёгкий румянец на щеках француза, чему мысленно усмехается.       —Сомневаюсь, что мне когда-то наскучит Ваша компания.— Говорит русский, отпуская чужую руку. Взгляд от столицы тот отводит на кусты красивейших роз. Кажется, чем-то они ему напомнили Париж сейчас, только чем — хороший вопрос.       —И это главное...— Тянет француз, опуская глаза на алую жидкость в своём бокале. Михаил этого не замечает, но одно мгновение француз сверлит его нечитаемым взглядом, в котором, если постараться, можно отыскать всепоглощающую грусть и некое отчаяние. Но де Сенье эти эмоции быстро душит в себе, пока они, по правилу выживания, не задушили его первыми. Возможно, именно в этом мимолётном забвении тот и решается на один шаг, который в будущем вряд ли можно будет изменить — лишь смириться с последствиями.       Тот как-то тихо, даже не осознав этого, подходит к Московскому, беря того за сильное предплечье. Тот сомневается, что москвич этого ожидал, потому еле уловимо вздрогнул, немного резко поворачиваясь к французу всем корпусом. В самых красивых на этом грешном свете глазах читалось лёгкое непонимание ситуации. Париж был готов смотреть в них вечно, не отрываясь ни на что...       —Пьер, что-то не так?— Но Пьер ему не отвечает. Резко, когда фраза из чужих уст обрывается, тот тянет Московского на себя, легонько, еле ощутимо касаясь чужих губ своими. Но этого бренного мгновения хватило, чтобы де Сенье с лихвой почувствовал всю сласть и мягкость этих губ. Его же хватило и для того, чтобы понять: ему этого слишком мало. Было животное желание впиться в эти сладкие, манящие губы, и целовать так, чтобы в конце задохнуться. Так, чтобы подкосились ноги. Так, чтобы испить эту чашу до конца.       Под голубым светом луны тот со всем его наваждением заглядывает в любимые, голубые глаза напротив — Ничего.       Отстранившись, Пьер лишь рвано выдыхает, отводя свой взгляд. Взгляд, в котором читалось слишком много эмоций — взгляд, полный горьких слёз... и тот отворачивается, не смея показывать Москве свою слабость. Если бы у него спросили, он бы ответил честно — ему стыдно. И это чувство сейчас до хруста его собственных костей ломало француза, упиваясь страданиями того.       Московский же в эти жалкие секунды хищно облизывается, притягивая француза ещё ближе, чем раньше, и разворачивая его обратно к себе. Пьер вряд ли был готов снова встретиться взглядом с этими ледяными глазами, меньше он был готов увидеть в них весь этот пожар. Мимолётно, смотря в эти глаза, тот на секунду почувствовал жар, исходящий от этого пожара. Но думать над такими пустяками у него нету возможности, точнее её ему просто не дают, ведь губы опять чувствуют ту дурманящую сласть шампанского на чужих устах. Запах, терпкий: мускуса, шампанского и вина, словно дурманил разум французской столицы, заставляя на секунду забыться, с головой окунувшись в эту грязную чашу из сладостной похоти.       Руки француза с рвением, коему можно лишь завидовать, хватаются за дорогую ткань русского мундира. Бокал с дорогим вином, которое Пьер сегодня весь вечер нахваливал, оказался лежащим на сырой земле, а алая жидкость пролилась, но де Сенье забыл об этом, утопая в море наваждения, которое, кажется, и погубит его, рано или поздно. Но сам Париж плевал на это, с удовольствием позволяя партнёру углубить их страстный поцелуй.

Будь тут сейчас Александр... он бы свалился в обморок.

      Но Михаилу было всё равно на Романова, на Берхарда, на этот бал. Всё равно, ведь сейчас перед ним океан, в котором он по своей же воле тонет, океан из слёз и печали. Но именно в этот момент тот готов в нём утонуть, когда этот океан так сладок и грешен, и когда ты тонешь в нём, отдаляясь от Бога, не один.       Медленно, явно нехотя отстранившись от желанных губ, Париж подмечает великолепный вид Москвы. Его взгляд, в котором читалось явное возбуждение, словно пожирал француза. Но в то же время тот не мог не отметить нереальность ситуации. Здесь, ночью, лишь они вдвоём. Не верилось, что это когда-либо произойдёт, да и сейчас с трудом верится, что перед ним действительно Михаил. Тот самый Михаил, которого он и любил. Это ведь не сон?       —Думаю, слова тут излишни, Michel...— Московский лишь тихо смеётся на это, прижимаясь своим лбом ко лбу собеседника. Жар от прикосновений отпечатывается в подсознании француза яркими пятнами, которые тот ценил намного больше, чем даже картины да Винчи или любого другого известного художника. Среди всего того хаоса из чувств, что творился сейчас в голове француза, единственное, что он мог точно сказать: он сейчас действительно счастлив.

"Надеюсь так будет всегда."

***

      Опустевшие улицы некогда любимого города вызывают некое странное и омерзительное чувство опустошённости. Верно, Пьеру просто кажется.       Но от окна француз не отходит, продолжая всматриваться в очертания домов вблизи Кремля, в котором находился. Стены из красного кирпича отделяют его, де Сенье, словно от остального мира. Возможно, из-за того, что он теперь был ему не так важен.       Рука тянется к холодному стеклу, еле касаясь того кончиками онемевших пальцев. Как же здесь холодно. Но тот не отстраняется, наоборот, уже полностью касаясь пальцами ледяной поверхности. Тот бы соврал, если бы сказал, что не сожалеет. Да, если бы знал, что всё будет именно так...       Тот тяжело вздыхает. Его ожидание длится уже слишком долго. А ведь ждать он не любит. Лишь стоит промелькнуть этой мысли, как в голове возникает образ того, чьего появления так яро ждёт и жаждет. Может и не такой их встречи он хотел бы, но Москва, как показывает практика, персона достаточно непредсказуемая, потому гадать, какой будет следующая встреча можно долго.       Тот слегка вымученно усмехнулся, касаясь всей ладонью поверхности стекла. Тот чувствует, как по телу проходит волна мурашек от холода, но не обращает на это должного внимания. Но тот вздрагивает в следующее мгновение уже не от холода, который так явно будоражил его сознание и существо. Нет, в этот раз от достаточно громкого стука в дверь, который может говорить лишь об одном. Улыбка на лице вмиг стала шире, но исчезла она так же быстро.       —Входите.— Тот с неким предвкушением и замиранием сердца отходит от окна, отдёрнув свою руку, словно ошпарившись. Тот разворачивается к выходу, смотря, как открывается массивная дверь и в помещение входит два человека: Страж и пленник. Нечитаемый и явно удовлетворённый взгляд француза сразу же упал на пленного, надёжно скованного верёвками. Странно осознавать, но Московский даже так выглядел обворожительно и прекрасно. Русский вёл себя достойно, с той же гордостью, что и француз смотря на захватчика.       —Можешь быть свободен.— Скомандовал стражнику Париж, пожирая голодным взглядом воплощение города напротив. Слугам, как и страже, запрещено говорить первыми, потому тот лишь вымолвил глухое "есть", удаляясь из комнаты, что служила временными покоями французской столицы. На голодный взгляд француза Михаил лишь выгнул бровь в немом вопросе.       —Ну здравствуй, мой дорогой.— Московский никак не поменялся в лице, подавив в себе желание скривиться от этого приторно-слащавого "дорогой". Но глаза, как говорится, зеркало души, что, верно, правда, раз француз, с усмешкой на устах, хмыкнул, увидев мелькнувшее отвращение в глазах напротив. —Не нравится?       Вопрос остаётся без ответа. Верно, в любой другой ситуации француз бы разозлился, но не сейчас. Не сейчас, когда перед ним стоит он. Хотя сам Московский явно понимал, что не в том положении для молчания и неповиновения, потому, тяжело вздохнув, всё-таки заговорил: —Здравствуйте, господин де Сенье.       —Приношу свои извинения за столь холодный приём, времена и положение дел нынче не располагают к балам и пиршествам. Прошу понять.— Продолжает после мимолётной запинки русский. Французская столица чувствует, как по телу проходится дрожь от стали, звучащей в голосе собеседника. Такие горделивые и слегка даже насмешливые слова любому бы не понравились, особенно, если слышишь их от человека такого скудного положения, как Московский. Город взят. Здесь теперь правит французская армия. И хочешь, не хочешь, но играть придётся по правилам французов.       Смотря прямо в ледяные, слишком холодные, как для того тепла, что помнил де Сенье, тот видел слишком много чувств и эмоций, чтобы ухватиться за одну из них и понять, что чувствует этот город. Верно, единственное, что Пьер мог сказать наверняка, чувствуя, как маска насмешливости и дружелюбия спадает с его лица, что Михаил зол. Тот был зол на него, Париж. И это, возможно, и было тем, что вводило его в некое отчаянье, чьё мнимое присутствие тот чувствовал на каждом шагу в этой крепости.       —Мне кажется, не в том ты положении, дорогой, чтобы хамить мне, но я не злюсь.— Тянет француз. Тот знает, что является хозяином ситуации и что стоит выше всех остальных, тех, кто ему проиграл. Тот знает, что превосходит остальных — и Москву в том числе. Он знал, что он лучше Александра, который скоро падёт к его ногам, моля о пощаде. И тому есть доказательства, которых достаточно много. Хватит даже того, что сам Лондон его боится, еле выдерживая напор его страны. И Берлин... ох, этот немец, Пьер надолго запомнил захват Пруссии. Всё-таки, Берхард долго мелькал у него перед глазами, а теперь...       —Присаживайся, поговорим, дорогой.— Указывая на два кресла возле камина этих огромных покоев, говорит Париж, заметно ухмыляясь. Пока француз не видит, Московский позволил себе скривиться на его слова и голос в целом. Слишком сильное было отторжение от некогда милозвучного и любимого голоса, который Москва когда-то готов был слушать часами. Тот закатывает глаза на предложение присесть. Этот виносос уже успел обосноваться в его, Москвы, покоях, пока сам Московский плутал по бесконечным и холодным коридорам Кремля от его стражей. И это было видно: слегка грязная и пыльная одежда, которая не была привычной для Московского, немного растрёпанные волосы, тоже в пыли и достаточно измученное лицо, которое говорило об отсутствии нормального сна уже достаточно долгий период.       Пьер мысленно ухмыляется его небрежному виду, цепляясь глазами именно за его одежду: чёрный костюм, белая рубашка, пиджак, брюки. Московский раньше никогда не носил такой одежды, лично Париж не видел. К чему это странное предпочтение такого чуждого и непривычного для Москвы образа?       Москва молчит, но к креслу, всё-таки, подходит, по-хозяйски располагаясь на одном из них. Москва всем своим видом, словно показывал, что именно он хозяин этих покоев и именно он здесь имеет преимущество. Де Сенье лишь усмехнулся на это, понимая, что это лишь попытка справиться с удушающим отчаянием и беспокойством, которые француз видел без каких либо проблем. Причём, с удушьем в прямом смысле, ведь тот видел, как Московский послабляет узел своей бабочки на шее. —Слегка душно, не так ли?       Михаил ничего не отвечает, лишь во взгляде его читается раздражение и некий, еле уловимый огонёк страха. Видимо, ему не очень-то и нравится, что французская столица читает его, как открытую книгу. Француз аж диву даётся, как это стало легко для него, а ведь раньше это казалось слишком непостижимым.       —Думаю, стоит перейти к делу.— Тот так же вальяжно садится на второе кресло, закинув ногу на ногу. Француз казался очень расслабленным и достаточно довольным, что было странно, ведь диалога пока никакого ещё не произошло. —Думаю, ты понимаешь, в каком именно положении находишься. Не вижу смысла что-то тебе разъяснять.       Московский кивнул, всё также сохраняя молчание. Пьер на это самодовольно ухмыльнулся, закидывая ногу на ногу. —Ты понимаешь и видишь, что город уже взят, а к столице недалеко. Я послал Алексу письмо о добровольной капитуляции. Посмотрим, что он ответит.       Москва никак не реагировал, лишь бесцельно, как казалось французу, скользил взглядом по помещению. Но это не совсем так, Михаил искал, искал то, что помогло бы ему выбраться из сложившейся ситуации и остаться в живых. А пока русский думал, Пьер продолжал свою тираду. —Всё таки, он ведь не совсем безумец, мой дорогой, чтобы вот так вот сопротивляться, зная, что всё уже решено. Хотя очень жаль, я, верно, надеялся провести больше времени в сражениях с ним, хоть Алекс и не представляет из себя ничего особенного.       "Не представляет" — повторяет слова француза в голове Московский, про себя отмечая, что раньше это действительно было так, а сейчас же... Сложно сказать, как именно на него повлияло взятие Москвы. Но Михаил уверен, что Александр не сдастся теперь просто так, вспоминая тот дьявольски-красный блеск когда-то серых глаз. Тот помнит, с какой решимостью и волнением Александр уговаривал и даже приказывал Московскому идти с ним, бежать с его же, Москвы, дома. Словно бы это помогло. —Ты же уже у меня в руках, дорогой, так что я могу позволить делать с тобой всё, что только пожелаю. Но не сейчас.       Московский облегчённо выдохнул, что осталось незамеченным де Сенье, тот был слишком поглощён именно собой и своим величием, по сравнению с собеседником. Московский же чувствовал даже в воздухе это напряжение меж ними. Как жаль, что Пьер, в который раз, ошибался, ничем он от Москвы не отличается, сидя здесь, ожидая какого-то жалкого ответа: "Почему же не возьмёшь сразу столицу? Ты ведь это можешь, Пьер. Не нужен тебе никакой ответ Санкт-Петербурга...". Мысли, тяжёлые и тёмные, словно рой, витали в голове. Действительно, Московский знал, что французу не нужен никакой дрянной ответ, тому ведь нужна победа, сколько он уже прошёл, чтобы добраться сюда, в сердце России, а сейчас готов просто остановиться у порога победы — слабо верится.       —Мне нужно от тебя сотрудничество, мой любимый.— Последнее слово набатом бьёт по ушам, отдаваясь тошнотой в горле. Одно слово — и маска беспристрастия треснула с самым приятным звуком, который только Пьер слышал. Француз с алчным блеском в глазах смотрел, как на излюбленном лице появляется гримаса отвращения и пренебрежения. Париж готов признать, именно сегодня он увидел что-то поистине невозможное и великолепное. Ровно такое же, как и сам Москва. —Ах, твоё лицо почти никак не поменялось, ты такой же милый.       От этой самодовольной улыбки на французских устах тошнота стала невыносимой, но Московский лишь скривился, шевеля связанными за спиной запястьями. Туго завязанная верёвка не давала и шанса выбраться из своих пут, лишь раздирая в кровь нежную кожу рук мужчины. Эта боль отрезвляла, заставляла сжимать ладони в кулаки до побеления костяшек. Стражам, поймавшим его, можно даже титулы дать, ведь они смогли поймать того, кто уже больше суток прятался от них по бесконечным коридорам когда-то неприступной крепости. Московский эти коридоры знал на память, а холод уже ощущался, как что-то родное и привычное. —Я хочу от тебя ответов, дорогой. Сперва, куда делись все люди в городе? Мы проверили большинство домов, но и души не нашли.       Михаил на это ухмыляется, на что получает вопросительный взгляд, странно, что не разгневанный. —Люди, да? Сбежали, что непонятного.       Пьер слегка задумался на это, такая версия в одно части логична, но, всё равно, она не ложилась на его картину мира. Сбежали? От него, их спасителя? Тот хмуро взглянул на сидящий перед ним город, было бы ложью сказать, что Московский совсем не изменился, наоборот, изменился, очень сильно: тот никогда не видел его таким неряшливым... и уверенным? Это странно. Пьер представлял себе не такую реакцию. —Сбежали, говоришь? Что это значит?       Московский не отвечает сразу, наблюдая, как француз встаёт с насиженного места, направляясь к расшторенному окну. Московский предпочитал оставлять свои покои в полумраке, свет тут не особо привычен. Всё выглядит не так, как раньше... или это присутствие французской столицы так пагубно влияет на обстановку? Настолько, что даже солнечный свет казался тусклым. —Как они могли сбежать от того, кто пришёл их освободить и подарить новую жизнь?       —Ха, видимо, ты не понимаешь. Ты действительно, думал, что тут тебя будут ждать с нетерпением и раскрытыми объятиями? Тут каждый считает тебя захватчиком и тираном, никто не хочет быть в твоей власти.— Грубо отчеканил русский. Тот даже не заметил, как неосознанно начал терять контроль над собой и своими эмоциями. Это вводило в некое отчаянье, забирая все его силы. —Даже, если тебе и удастся захватить Россию, тебе тут, всё равно, будут не рады, даже через тысячу лет...       Голос москвича уже звучал совсем тихо, словно тот в один краткий миг потерял всю свою силу. Пьер лишь поджал губы, в его взгляде читалось негодование и недоверие к словам бывшей столицы. "Какой-то бред, но ладно". Тот опять усмехается своим мыслям, разворачиваясь к сидящему мужчине. —Допустим, я поверил твоим словам. Второй вопрос...       Тот не заканчивает мысль, цепляясь глазами за, опять‐таки, одежду Московского. "Где он это вообще взял?" —...что на тебе надето? Какой ужас. Где ты это взял?       Московский лишь закатывает глаза, эта черта француза ему никогда не нравилась. На себя бы хоть раз посмотрел, у них тут война, а этот виносос, как на парад собрался, одев при этом костюм павлина. От такой мысли русскому стало явно забавно, что тот аж прыснул под слегка негодующий взгляд столицы, который ожидал ответа. —Я одолжил эту одежду, всё-таки, не буду же я в мундире бегать по городу.       Верно, ведь шанс, что его поймают, узнав по одежде, намного выше, чем так, хоть его и всё равно уже поймали. Но тот с явным удовлетворением вспоминал, как его несколько раз замечали солдаты, но не обращали внимания, думая, верно, что это обычный знатный человек, а не само воплощение города, на чьей территории они сейчас топтали замёрзшую землю.       —Одолжил?— Тянет слегка угрожающе француз. —Интересно, кого же ты так недолюбливаешь, что портишь его одежду таким способом. Хотя, прошу заметить, я польщён, дорогой.       —Не думаю, что это важно.— Без колебаний отвечает Московский. Пьер же лишь поджал свои губы, мирясь с таким ответом.       —Будь по-твоему, Москва.— Московский лишь бросает на него неопределённый взгляд, немного отрешённо воспринимая своё имя с уст собеседника. —Как ты понимаешь, я с тобой тут маюсь не просто так. Всё таки, ты для меня отличный союзник и гарантия, что Александр согласится на мои условия.       Звучало так, словно француз был напрочь уверен в своих домыслах, даже, если это вообще не так. Романов ни за что не согласится, Михаил не позволит этой недостолице решать его судьбу и судьбу всей его Империи без его согласования. Возможно, де Сенье это знал, потому и подбивал Михаила к союзничеству. Жаль, что эго француза суждено пострадать, ведь Московский слишком горд для таких мизерных, лично для него, условий. Только вот... —Какова же моя выгода, Пьер?       Тот бросает это имя с уже приевшейся неопределённостью, вызывая слегка нервную улыбку на устах собеседника. В глазах французской столицы они никак не равны, потому такое пренебрежение в голосе собеседника и наглость произнести его имя бьёт по гордости. Но де Сенье терпит, даже не меняясь в лице, хоть и в глазах читалось явное раздражение. —Помимо того, что у тебя больше нету выбора, Москва, я сегодня добрый, потому...       —...Как тебе стать ведущим городом Российской Империи? Обратно стать величайшей столицей, как и раньше, получить весь контроль над этой страной после захвата и стоять наравне со мной, плечом к плечу.— Михаил бы посмеялся, громко и нервно — так, чтобы на всю жизнь, но тот лишь прикусывает язык, с новой силой. От вкуса крови в горле становится ком, мешая дыханию, а от осознания сказанного становится тошно. Тошно лишь от одной мысли, ведь головой они оба понимают — условия более, чем равны.       Настолько неприятное чувство некой неоправданной вины и безысходности поселилось в душе, что стало больно. Пьер знал, что предлагать, ведь знает Москву намного лучше, чем Александр, даже, похоже, лучше, чем сам Михаил. На лице же француза тот видел омерзительную, алчную усмешку человека, который понимает, или, скорее, знает, что победил, даже не использовав и половины своего ресурса. Московскому тошно, в физиономию недоброжелателя хочется плюнуть, но тот держится. В тоже время Москва понимает, такая наглость — не предел для француза.       —Ну же, мои условия всегда выгодны всем, соглашайся, мой дорогой.— Московский лишь скривился, всматриваясь в горящие кровавым блеском глаза, а ведь когда-то они были цвета чистого океана, что же тогда случилось?...       Де Сенье, к большому сожалению, сейчас не был похож на человека, город, и тем более на здравомыслящего. Перед ним стояло то, чем боялся стать каждый город, что ходил на границе войны, краха и безумия. И француз уже упал, прямо в пропасть безумия, которое так ярко светится мёртвым блеском в его пустых глазах. Которые когда-то давно были самым живым, что знал Московский. Может, оно и к лучшему, ведь ему не стояло привязываться к этим лживым глазам.       —Слишком сомнительно, Пьер, ты ещё сам не получил того, что обещаешь мне в оплату.— Со всем своим равнодушием и самообладанием подмечает Москва. Париж одаривает его нечитаемым взглядом в котором же сам Михаил уловил мнимую угрозу. Тот знает, что шутки в их ситуации очень плохи, но он и не думал шутить. Пока что.       Рука француза ложится на бледное лицо москвича, такое забытое чувство, словно и не было вовсе тех былых прикосновений. Только в этот раз рука не согревает, а отдаётся мёртвым холодом, что пробирает до костей, заставив Московского вздрогнуть. Пьер лишь нахмурился, заметив реакцию Москвы, точнее её отсутствие. Но не надолго, ведь ледяная рука де Сенье смыкается у Московского на челюсти, заставляя смотреть лишь в глаза напротив, словно утопая в бездне из безумия и наваждения, которое отдаётся тошнотой глубоко в горле. —Слишком уверенно для человека, который в плену, не считаешь?       Кажется, это был риторический вопрос, но Париж всё равно был на взводе из-за этого. Теперь в его глазах русский, нехотя, но мог прочитать ярость, которая так и говорила французу сжимать его челюсть всё сильнее и сильнее. Он уверен, что потом там останутся следы от, на удивление, цепких и сильных пальцев де Сенье, но волновать его это будет потом.       —Условия вполне выгодны. Я в этом уверен, но...— Тот тяжело вздыхает и как-то лукаво ухмыляется, надменно высматривая что-то в чужих глазах. Хватка Пьера резко ослабевает, словно он в тот час пришёл в себя. Де Сенье с неким вождением потирает щеку москвича большим пальцем, пока вовсе не отпускает во всех смыслах соблазнительное личико из своих пальцев. Тот отходит обратно к окну, подозвав попутно стражу. Разговор явно был окончен, что не могло не радовать.       —Посиди пока в темнице, у тебя ещё есть время подумать над нашим диалогом, пока Александр не прислал свой ответ.— Тянет под конец француз, смотря в окно, на улице, по всему периметру Кремля разгуливала стража и солдаты Парижа. Московский на его слова ничего не отвечает, предпочитая оставаться в своих мыслях. Париж, вроде, отдавал рыцарям какие-то распоряжения, но Московский их уже не разбирал, да и не хотел слушать вообще. Язык, который сейчас звучал в этих стенах был ему чужд, даже не смотря на то, что обладал Михаил им в совершенстве. Каждое слово иноземного баритона, словно резали, и так настрадавшийся слух. Не хотелось больше его слышать. Никогда.

***

      С каждым днём, который он успел провести в этой комнате, он задавался вполне резонным вопросом: сколько он уже тут?       Долго, очень долго. По его мнению, не меньше месяца. И именно это было тем, что угнетало больше всего. Месяц, а от Парижа никаких новостей.       Тот тяжело вздыхает, в очередной раз прокручивая их последний диалог с де Сенье. И всё-таки его условия смешны. Но смеяться Московский просто не мог, всматриваясь в бледность своих пальцев, словно это было какое-то дорогое полотно со скрытым смыслом. Кажется, именно такое искусство привлекает Париж. В голове вспыхивает достаточно незамысловатая цепочка мыслей, что он сам-то, Михаил, тоже очень схож с теми произведениями глупого искусства, которое искусством вовсе не считал. Искусства, которое любил Париж.       ...но никак не Москва. На фоне белёсого потолка его ладонь не отличалась особым оттенком, разве что была чуть краснее. Тот прикрывает ненадолго глаза, чувствуя, как нечеловеческая усталость наваливается на него, чуть ли не вжимая в мягкий матрас его временной кровати. Хотя за то количество недель, что он провёл здесь, он мог бы сказать, что это помещение было ему намного уютнее, чем его собственные покои. Главным образом из-за отсутствия здесь Пьера.       Возможно, Московский был даже рад, что француз его избегает, ведь сам не желал смотреть своему страху в кровавые глаза. В глаза, которые русский, оказывается, никогда и не любил, но понял это только сейчас. Так, верно, можно сказать и про Париж в целом.       Обессиленная конечность падает на скомканные простыни. Сил оставалось с каждым днём всё меньше. Скорее, это было связано с недостатком питания и его угнетённым духом, ведь вера, словно предательница, покинула его именно в эту минуту. Минуту, которая может стать для него последней лишь по одному решению французской столицы.       Тот морщится от горечи — то ощущение, которое приносит ему лишь одно упоминание о французском городе. Тишина становится невыносимой, ведь собственные, такие громкие мысли его и задушат вскоре, острыми когтями вцепившись в бледную шею.

Московский был достаточно рационален по жизни, но разве сейчас такая ситуация?

      Тот не знает, поворачиваясь на бок и встречая взглядом пустой и так приевшийся интерьер своей тюрьмы. Слишком роскошной тюрьмы, как ему казалось. Ведь не прошло и недели, как из холодного, пропитанного запахом бродящей рядом смерти карцера его бросили в эту комнату. При этом позволив помыться и переодеться в другую одежду. И тут Пьер решил уже вмешаться, по всей видимости, ведь эту одежду Михаил с никакой другой не спутает. Ровно те же кружевные рукава, незамысловатый фасон у рубашки, чёрные брюки. Унизительно, конечно, возможно, ещё и из-за того, что одежда Парижа ему оказалась по размеру. Тот подготовился к пленнику в виде Москвы.       Мысли, роем витавшие в голове, обрывает так нежданный сейчас звук открытия двери. Видеть сейчас кого-то Московский не желал, да и понимал, что приходить кому-то к нему просто нету необходимости, только если это не Париж. А видеть его Михаил хотел в последнюю очередь.       Нехотя, но тот принимает сидячее положение, ловя на себе взгляд алых глаз, словно кровь всех тех, кого Пьер готов лишить жизни для своей выгоды. А ведь в их число входил и сам Москва, который узнал об этом не так уж и давно. Этот взгляд давил, заставляя чувствовать себя неуютно, потому Михаил первый отводит глаза. Стыдно, да, но по-другому не получается.       —Добрый вечер, Москва.— Достаточно отстранённо обращается Пьер к своему пленнику. Видимо, безропотная учтивость и уважение для Московского закончились. Либо настроение Парижу уже успело что-то испортить, забрав этот редкий и ценный шанс у Михаила.       —Добрый вечер...— Уже вечер, что странно, ведь Московский был уверен, что время в заточении течёт слишком медленно. В мраке комнаты человека перед собой он еле различает, но для де Сенье это не проблема, ведь тот уже успел пройтись по помещению, остановившись у окна и открывая бордовые шторы.       Слишком резко, как показалось русскому, потому тот морщится от последних лучей заходящего солнца, даже они сейчас резали глаз. —Ты, надеюсь, уже подумал над моим предложением? Оставаться здесь дольше я не планировал.       От этих слов москвич оцепенел, не до конца понимая, что француз имеет в виду. —Дольше?       Париж лишь снисходительно, словно они вернулись на месяц назад, улыбнулся собеседнику, скрещивая руки за спиной. Улыбка эта Московскому казалась слишком лживой и натянутой, словно струна, что готова порваться от одного прикосновения. —Точно, я же тебе ничего не сказал.       —Очень жаль, но твой ненаглядный Александр решил окончательно сдать этот город мне, но при этом отказавшись сотрудничать, потому я не собираюсь тут больше задерживаться.— Бросил, даже как-то разочарованно, де Сенье, всматриваясь в краски заходящего зимнего солнца.       —Понимаешь же, что он отказался от тебя?— Спрашивает как-то слишком серьёзно Пьер, обращая свой пустой, полный безумия взгляд на русский город. —Понимаешь. При этом ты не выглядишь удивлённым или разочарованным.       Француз был полностью прав, Московский был уверен в таком исходе этой игры в кошки мышки. Он не был разочарован, считая, что Романов был прав в своём решении. —А ты вот, как вижу, очень даже разочарован, что твой любимый Петербург отказался от твоего предложения, я прав?       Пьер не готов признать своей горечи от такого исхода, но спорить сложно, когда собеседник намертво уверен в своих словах. Даже, если Александр был лишь самым малым, что его действительно интересовало.       Месяц, ровно столько он пробыл в раздумьях и этого всё ещё мало, чтобы определиться со своей окончательной целью. Досадно, но сидящий сейчас на кровати Московский был самым ценным, что он смог получить на данный момент, лично для него, конечно же.       —Помнится, я тебе уже всё сказал и менять своё мнение я не намерен.— Взгляды встретились, один — грязно алый, словно вода, после полчища скинутых в неё трупов, второй — чистый, настолько, что создаётся иллюзия лживого дна — кажется, что оно вот прям близко, а когда ныряешь, под ногами оказывается бездна. И помнится, один раз Париж в ней уже утонул.       Пьер лишь пренебрежительно хмыкнул, возвращая свой взор к окну и к его солдатам на улицах Кремля. В чужом взгляде тот увидел решимость и настойчивость, а также уверенность, которой Москве раньше почему-то не хватало, или же Париж её просто не замечал раньше. На душе было пусто, от ответа он не чувствовал ни разочарования, ни злости, всё одинаково.       —Сегодня, кажется, была отличная погода, если ты, конечно, смотрел в окно, пугливый ты мой.— На последнее Московский лишь закатывает глаза. Он не пугливый, просто не любит свет, имея достаточно чувствительные глаза.       —Прогуляемся? Ты, помнится, любил прогулки в сумерках.— Тот говорит это тихо, отлично от его обычного тембора, что бил набатом по ушам. Московский лишь уставился на собеседника, переваривая предложение. Возможно, это его последняя возможность прогуляться и увидеть белый свет, так почему бы ею не воспользоваться.       —Щедро, Пьер. Я, так и быть, согласен.— Француз лишь усмехается на это, приближаясь к русскому городу. Возможно, ему не стоит вспоминать прошлое и так тепло смотреть на собеседника, но кто же ему это запретит?       —Рад, что ты не разучился думать головой, но жаль, что ты этим по назначению не пользуешься.— Звучит совсем вяло от французской столицы, когда тот приближается почти вплотную к Московскому. Михаил лишь подмечает отсутствие привычной насмешки в голосе собеседника, когда чувствует тепло чужой ладони у себя на щеке. Тепло, что лишь кажется спасительным, ведь каждый из них уже успел обжечься.       В мгновение рука француза сжимает в тисках чужой подбородок, заставляя смотреть лишь на него. В пустых глазах де Сенье мёртвым блеском сияло безумие, когда он наклонился ближе к пленнику. Пьер с безразличием осматривал русский город, подмечая всё больше раздражающих его деталей. От спадавших на бледное лицо непослушных волос до глаз, наполненных жизнью. Жизнью, которую де Сенье всегда желал присвоить себе. Заставить зависеть от себя и быть только с ним. Очень жаль, что эти прежде великие цели осколками посыпались в это мутное болото, что скрывали глаза Москвы.       Париж достаточно резко разжимает пальцы, отстраняясь от Михаила. Кажется, только сейчас он, наконец, понял истину, которую пытался выловить целый месяц. Московский лишь продолжал молчать, сминая простыни в потных ладонях.       —Я жду тебя у входа.— Тянет француз, напоследок бросая взгляд на стоящий за окном закат. Москва лишь проводил его взглядом, прикрывая свои глаза от усталости. Казалось, что этот разговор отнял все его моральные силы.       Он роняет голову на прохладные простыни, смотря на окрасившийся в оранжевый потолок. На душе было пусто, но от прогулки он не отказывался, понимая, что это его единственный шанс на спасение. Шанс, который навсегда сотрёт то хрупкое совместное прошлое, что горечью разочарования отдавалось где-то в горле. Московский не был особым оптимистом, всегда трезво смотря на мир. Но разве с Пьером можно дальше рационально на него смотреть?       Кажется нет, ведь тот мысленно благодарит Романова и Кутузова за этот до безумия бредовый план. План, который тот готов воплотить в жизнь. Даже, если для этого придётся сгореть в огне грозной зимы у него за окном. Пламя он никогда не любил, но сейчас понимал, что выбора у него не было.       Тот даже легонько улыбается, вспомнив место, которое отлично подойдёт для начала его великой победы. Почему-то на душе не было страха, лишь железная решимость. В пустом помещении звучит тяжёлый вздох, когда Московский опускает ручку двери. Вряд ли он вспомнит, когда в последний раз это делал.       Париж, как и говорил, стоял возле двери, наблюдая за улицами Кремля через окно. Московский тоже мельком взглянул на это зрелище, от которого хотелось удушиться. Вид чужих солдат на его улицах заставлял задуматься: "Что же, собственно, к этому привело?" Московский лишь сглатывает вязкую слюну, полностью застёгивая тёплый мундир, ведь по спине пробежал холодок.       —Пошли.— Говорит француз, даже не посмотрев на москвича. Медленным шагом тот идёт вглубь коридоров, зная точно, что Московский шагает следом.       —Пьер...— Обращается Михаил к собеседнику, а точнее в данной ситуации сопровождающему. Париж лишь поворачивает голову, показывая, что слушает. —Мы можем сходить в одно место?       —Если оно недалеко.— Отвечает француз, раздражённо смеряя взглядом ближайших солдат, что пялились на них, точнее — на русского. Сам же Михаил их взглядов не замечал, ведь вряд ли ему было хоть какое-то дело до этих солдат. А вот Пьеру было, потому люди быстро ретировались, завидев хмурый взгляд генерала, обращённый на них. —Пошли, у нас не так много времени.       И Московский покорно идёт следом, после равняясь с французом и идя с ним в ногу. Кажется, что улицы своего же города, такого знакомого и родного, завораживали. Московский всё чаще вертел головой по сторонам, с некой меланхолией наблюдая опустевшие улицы и снующих туда-сюда солдат чужого кроя. Ему правда было жаль всех тех, кому пришлось уехать, а ведь они даже не знают, что именно произойдёт с их белокаменной Москвой сегодня.       Пьер кажется, не замечал закономерности, нечитаемым взглядом наблюдая за русским. Тот не мог не считать, что Москва когда-нибудь сведёт его с ума, а может, уже свёл. Лишь сегодня тот позволяет себе слабость, не имея адекватной возможности определиться со своими чувствами. Кажется, Михаил изъявил желание посетить одно место, может, последний раз в своей жизни. Де Сенье не был против, ему даже интересно, что сейчас на уме у города, который обречён. И именно это Париж знал точно.       —Церковь? Ну, можешь помолиться, возможно, это тебе и поможет.— Скептически тянет француз, проходясь рукой по пыльной поверхности какого-то стелажа. Видимо, в этом обветшалом здании уже давно не было людей, но остались иконы и куча другого религиозного мусора. Пьер внимательно, с положенным ему пренебрежением осматривает помещение. Небольшая церковь недалеко от центра одного из важнейших городов Российской Империи: старая, деревянная, некоторые доски на крыше уже обвалились.       —У тебя десять минут, делай, что хочешь.— Тянет сухо и безразлично французская столица. Московский выглядит до ужаса спокойным и к чему-то готовым, только к чему, Париж понять даже не пытается. Он лишь прохаживается по церквушке, в попытке убить время.       На мгновение всего, но Московский расплывается в лёгкой, даже какой-то грустной улыбке. В помещении уже порядком темно, но он согласен, что закат красивый, беря со стоящего тут сухого и явно потрёпанного жизнью стола одну свечу. Вертя её в руке, тот знал, что молиться Богу бесполезно, его ведь всё равно здесь нету. А вот в своём намерении и в плане дорогого господина Кутузова он был уверен точно. —Не найдётся спичек?       Пьер лишь мельком смотрит на предмет в чужих руках, чтобы уже рыться в поясной сумке. Такая незамысловатая вещь, как спички у него была, а как же иначе...       Он, не особо задумываясь, отдаёт их Москве, а русский же в свою очередь не медлит, поджигая свечу. Тот, несмотря даже на мороз, что пробирал до дрожи, улыбается, прикрывая свечу ладонью, чтобы не погасла от возможного ветра. Тот ставит её, словно в молитву и берёт другую, вертя её в руках. —Пьер, скажи...       Париж лишь переводит свой взгляд на москвича, удивляясь, что тот решил завести разговор. —...мог бы ты сейчас сказать, что я чувствую?       Де Сенье с минуту думает, проходясь ещё раз своим безумным взглядом по улицам за окнами церкви. Зима всегда в России была холодной и сухой. Такой, которую Париж не любил. Возможно, это касалось и Москвы, что был точь в точь, как эта ледяная зима, и это отталкивало. Пьер боялся холода, всегда опасаясь замёрзнуть насмерть. Пустые улицы этого города в его глазах выглядели такими же холодными, даже, когда не было снега. Да и везде была эта солома, и гадай зачем она нужна.       —Думаю, да. Не сложно понять, что на душе у сломленного города, а я таких, как понимаешь, видел уже много.— "Половину из которых сломал самолично..." — мысль, что вертелась в голове у русского, но почему-то сейчас из угнетающей она превратилась в лёгкую и забавную. Хотелось смеяться, возможно, от безумия, которое поселилось теперь и в его глазах. Но он, Михаил, даже не отрицал этого, смакуя это мгновение со всем его самообладанием. —Безумие, страх, гнев, разочарование, неприятие и отторжение.       —Как много, я даже верю тебе...— На секунду Московский замолкает, поджигая вторую свечу от первой. Свет пламени отражался в его глазах мёртвым блеском, самым ярким блеском. —Но в моём случае ты забыл ещё одно.       —И что же?— Зрачки сужаются, когда француз хмурится. В мнимой, почти поглотившей их с концами тьме, свет от свечи казался спасительным. В спасение никто из них уже не верил, ведь ещё с того самого вечера они оба были обречены, и француз этого никогда не отрицал, сторонясь этого света.       Фигура перед ним медленно поворачивается, позволяя увидеть леденящую душу улыбку собеседника. В глазах Москвы тот видел решимость и... то, что до этого момента даже и в голову ему не приходило. Смирение. Вот ответ на его вопрос. И понял Париж это слишком поздно. Когда свеча с чужих рук уже летела на пол, прямо на сухое сено, а в глазах напротив была пустота, смеряющая де Сенье недобрым взглядом.       Пьер знал, что он безумец. Знал, хватаясь за рукава чужой рубашки, буквально бросаясь в огонь. Его отталкивали, ведь Московский зашёл слишком далеко, чтобы проиграть в этой войне. Войне в безумие, где шансы до ужаса неравны. Огонь приятно согревал, но также до тошнотворного больно обжигал чувствительную кожу конечностей. Едкий, чёрный дым попадал в глаза, заставляя француза жмуриться и кашлять, как не в себя. А Московский лишь стоял, всматриваясь в потолок церкви — его могилы, которую он сам себе и уготовил.

Раз Бог покинул это место, тогда он сожжёт его дотла, чтобы привлечь внимание Всевышнего обратно.

      Огонь разгорался быстро, дряхлое, деревянное здание быстро воспламенилось передавая огонь дальше другим зданиям, что тоже быстро загорались. Даже холод не мог остановить бушующее пламя, что грозилось превратить целый город в пепелище. И именно в этот момент де Сенье почувствовал страх, который, словно раскалённая смола обливал его сердце. Михаил, кажется, с упоением смаковал испуг и ужас на лице уже бывшего собеседника.       Сложно вспомнить, когда в последний раз Московский так легко мог получить весь контроль над ситуацией, а не быть безвольной марионеткой. Но сейчас, стоя в центре бушующего пламени, которое, будто ненасытный зверь разевало свою пасть перед ним, он чувствовал себя слишком свободно. Настолько, что готов был себя же и придушить, в попытке сохранить остатки разума. Жаль, ведь его дно уже достигнуто и теперь ему осталось лишь тонуть в вязкой трясине этого болота.       Кажется, через звон в ушах он даже слышал голос Пьера. "Ах, разве это не безумие?" — Звучят слишком спокойно собственные мысли, когда же сердце выстукивает смертельный вальс со смертью, что стоит у него за спиной. Даже и не жалко. Такая псина как Париж должна потерять всё, тем самым заплатив за свои грехи.

Будь хорошо, сгори они оба в огне.

      И Пьер, возможно, был бы даже не против такого расклада. Московский через пелену лишь отрывками видел, как генерала французской армии силой отводили назад, подальше от смертельного пламени. Когда образ де Сенье пропал с глаз, Московский вдохнул полной грудью, возможно, последний раз в своей жизни. Смех — безумный, громкий, смешивается с душераздирающим кашлем, что с каждой минутой становится всё тише.

Солнце, кажется, уже давно зашло, но эта ночь лишь началась. Ночь, в которую Москва засияет по-новому, намного ярче, чем когда либо.

***

      Свои же тёмные покои отдавались в душе лёгкой тревогой и горьким привкусом некой обиды. Но лично Москве сейчас было далеко не до того, чтобы думать над своими чувствами. Голова гудела, а в мыслях было лишь одно: "Больно". Он согласен с этим, очень и очень больно. Старое, забытое давно чувство опять ударило его под дых, только в этот раз он на ногах не устоял. Окна, в которые недавно был направлен леденящий душу алый взгляд французской столицы, были плотно зашторены. Свет обжигал. Кожа горела и было дикое желание содрать её с себя, лишь бы не чувствовать этой боли, что грозилась сломать Москву окончательно.       Тот с явным усилием открыл глаза, морщась от резкой боли, кожа на лице, руках, теле, да везде, была обожжена. Возможно, больше Парижа сейчас тот ненавидел боль, про которую забыть не мог даже на секунду. Как, наверное, веру в будущее, тот ещё и утратил веру в облегчение своих страданий. Даже не считая, а уже зная, что облегчить их может лишь смерть, что в его ситуации вряд ли подойдёт. Не думается, что Московскому хотелось бы умирать сейчас, а учитывая его состояние это вполне возможно. Не хотелось оставлять свою Империю в руках Александра, который без помощи удержит только скипитер, но явно не страну.       Иногда мысли позволяли забыться на несколько минут, но каждый раз его резко, с его же собственным, гортанным стоном возвращали обратно, в сухую и тёмную реальность. В порыве, может, некого отчаянья, тот с усилием поднимает руку, всматриваясь в белоснежные бенты, которые покрывали конечности. Складывалось мимолётное чувство некого дежавю. Но своя же ладонь была неузнаваемой, но такой знакомой в одно и то же время. Тот тяжело вздыхает, до боли сжав зубы, когда волна жгучей боли проходится по всему телу.       На тихий скрип двери тот никак не отреагировал, лишь опуская руку обратно на скомканные этими же руками простыни. Смотреть, кто же это пришёл к нему сейчас, не хотелось, как и принимать кого-то сейчас, но было уже слишком поздно, ведь дверь с тихим стуком закрылась. Нарушитель его покоя вёл себя осторожно, боясь, верно, потревожить русский город. У него это плохо получалось, но именно ему было простительно.       Московский ничего не говорит против гостя, с облегчением закрывая глаза. Очень хотелось спать, но сон, которого он так яро жаждал постоянно нарушала адская боль. Тот чувствует всем телом, как матрас прогинается под весом второго человека.       —Прости...— Прозвучало очень тихо, настолько тихо, что, казалось, Московский и не услышал из-за звона в ушах. Но он прекрасно все слышал, никак, конечно, не реагируя на это, лишь тяжело вздохнув.       —И за что же?...— Собственный голос тот не узнаёт, слегка морщась от его хриплости и усталости. Берхард не отвечает сразу, смотря на собеседника потухшим взглядом. Тот очень боялся сюда приходить, зная уже наперёд куда его пошлют и на какой срок, но он, всё таки, решился. Наплевав на все запреты, на чёртов Париж и уж тем более на Санкт-Петербург, тот здесь... только зачем?...       —За то, что пришёл, ведь у нас обоих потом будут проблемы...— Тот неосознанно тянется к чужому лицу, желая дотронуться до него, но резко приходит в себя, забирая конечность. —И не знаю примешь ли ты ещё мои извинения, ведь я тоже помог ему...       Михаил подметил, что в последнее время упоминание Парижа портит любой разговор и атмосферу. Ей Богу, Шпрее сюда пришёл о Пьере болтать, что ли?       —Не упоминай его, пожалуйста, а то меня стошнит.— С видимым усилием Московский пытается принять сидячее положение. Тот неосознанно хватается за голову, чувствуя, что ещё пара минут и она треснет. Шпрее лишь осторожно придерживал того за предплечье, надеясь, что тот не упадёт.       —Может, не вставай, тебе ведь больно.— Берлину вряд-ли хотелось лезть с наставлениями к собеседнику, не зная, понравится ему это, или же нет. Но единственное, что сейчас тот был готов признать, он, действительно, волнуется и знает, что Михаилу очень больно сейчас. Но на заботу о себе тот не сказал ничего позитивного ни негативного.       —Как ты себя чувствуешь? То есть...— Тот замялся, поджимая свои алые от укусов губы. Почему-то у Московского промелькнула до безумия забавная мысль, что Берхард боится смотреть ему в глаза. Забавно. Настолько, что уголки его губ даже приподнимаются на жалкие секунды. —...очень плохо?       —Достаточно плохо...— Тянет неопределённо Михаил, бросив попытку сесть, ведь боль от ожогов лишь усилилась. Тот морщится от жжения по всему телу, рвано вздыхая. —...настолько плохо, что есть желание побыстрее умереть.       —Я могу что нибудь сделать?...— Тот неосознанно тянется рукой к чужой конечности, но резко останавливается. В глазах собеседника москвич неосознанно увидел волнение и подобие на страх. На это предложение Михаил лишь мотает головой, мол нет.       И рука опускается на белоснежную простынь, прямо рядом с ладонью русского города. Берхард наблюдает, как с силой сжимается накрахмаленная ткань в его ладони. Он не понимает, что именно чувствует, какая-то слишком сложная смесь из обиды, вины и злости.       —Тогда... можно мне побыть с тобой немного?...—Еле слышно звучит из уст столицы после минутной тишины. А ведь тишина на немца действительно давит, словно желая вжать его в чужую кровать. Кажется, он уже слышит треск ткани в его стальной хватке, когда... чувствует тепло от чужой ладони, что накрывает его конечность.       —Не хочу... о-оставлять тебя одного.— С запинкой тянет немец, немного расслабляясь от лёгких поглаживаний по своей ладони. На устах невольно появляется слабая, еле уловимая улыбка. Но Московский даже и не пытается её заметить, смотря в белый потолок. Он устал.

"Как же хочется спать..."

      —Как хочешь.— Роняет безвкусно Московский, прикрывая свои мутные, голубые глаза. Можно даже подумать, что ему всё равно на присудствие Берхарда, но сам немец знал, что это не так, поглаживая забинтованые пальцы чужой руки. Шпрее вряд-ли мог представить себе всё количество ожогов, что оставил на этом теле Париж, и вид чужих рук заставил через силу взглотнуть. Московский же в этот момент признаётся, что присутствие Берлина немного успокаивает, но, к сожалению, не заставляется забыть о адской боли, что ломает его изнутри. —Как раз развеешь мою скуку и отвлечёшь.       —Твой характер ничего не исправит.— Улыбка на чужих устах становится заметнее, даже в таком полумраке. И Московский сам без задней мысли усмехается на это, явно прибодрившись.       —Какой есть, дорогой.— Тянет русский, смакуя омерзительный привкус последнего слова. Воспоминания сами, словно по чьей-то воле, лезут в голову, даже, если он хотел бы про француза напрочь забыть, хотя бы сегодня.       —Да... какой есть...— Почему-то голос собеседника звучит на порядок тише и на тон мрачнее. И Михаил не удерживается, борясь с болью, но принимает сидячее положение, вглядываясь в чужое, скрытое пшеничными прядями лицо. К своему вселенскому удивлению, вторая рука сама тянется к чужому лицу, убирая мешающие пряди. Странно, конечно, но именно сейчас лицо Берхарда хотелось видеть, даже так плохо.       Возможно, даже к своему удивлению, тот слышит тихий, никак не свойственный для германца всхлип. Казалось, Шпрее — человек, город, который был слишком горд для проявлений такого рода чувств, как горечь, в особенности плачем. Но сейчас всё представление Берхарда о слабостях стёрлось, превратившись в пыль, которая, кажется, как раз, сейчас и попала ему в глаза, заставив лить слёзы горечи и вины.       С немногим усилием выловив силуэт собеседника в полумраке, русский цепенеет, чувствуя на своих пальцах, которых не коснулся пожар тёплую влагу. Его дорогой Берлин даже не пытается это скрывать, обнажая свою душу перед Михаилом.       —Тише, тише, это я вообще-то должен плакать тут.— Тянет совсем тихо русский, желая немного отвлечь Берхарда от самокопаний. Рука всё так же с усилием тянет немца за плечо, ближе к себе, ближе к нему, Москве. Тот, возможно, не совсем уверен в правильности своих действий, обнимая германца за плечи настолько крепко, насколько мог.       —Ну чего ты, вот ведь...— Тревожится Московский, когда слышится всхлип уже громче и отчаянье, чем раньше. Горячее и сбитое дыхание возле шеи будоражит, но разум зразу же отрезвляет жгучая боль, когда чужое тело прижимается к нему. Тот старается не обращать внимание на дискомфорт, нежно, насколько мог, поглаживая чужую спину в попытке успокоения.       —Отпусти...— Через всхлипы просит немец, но просьбу эту Московский игнорирует, понимая, что Берхард просто необходимо для начала успокоиться. Шпрее же, похоже, смирился с этим, лишь обратно уткнулся в шею собеседника, иногда всхлипывая. Почему-то от этих всхлипов сердце само непроизвольно сжималось в груди. Михаил с явным отвращением вспомнил, как испытывал ровно то же самое, когда так же утешал Париж в редкие ночи. От никудышного сравнения начало мутить, ведь сравнивать этих двоих тот себе права не давал, ровно так же, как и думать о французской столице.       На мгновение всего, но его руки сжимают ткань чужого мундира. И Шпрее эту перемену заметил, как мягкие и осторожные поглаживания сменило напряжение, что чувствовалось в Москве. Тот со всей своей осторожностью кладёт ладонь на совсем не крепкое сейчас плечо, чувствуя, как напрягаясь чужие мышцы. Несмотря на это, тот легонько проводит по предплечью русского, поглаживая.       —Тебе сильно больно...?— Опять этот вопрос, и Московский легонько улыбается, чувствуя тепло чужого тела, что прижимал к себе.       —Немного, но тебя успокоить мне важнее, так что потерплю.— Бросает москвич, чувствуя, как в груди рвётся сердце от этого тихого голоса его собеседника. Почему-то это причиняло намного больше боли, чем его ожоги. Как не крути, но тот просто не может прекратить сравнивать все его чувства с тем, что он чувствовал с Пьером. Просто не может. Даже зная, что это глупо.       Берлин ничего ему не отвечает, принимая сказанное. Хоть и плакать тот прекратил, но от Московского не отлипал, словно намертво, вцепившись в ткань ночной рубахи. Но Михаил и не возражал, пребывая в этот момент явно не здесь, а далеко в своих мыслях, которые угнетали его всё больше.       От бури чувств, что он сейчас испытывал его скоро стошнит, это было похоже на безумную скоростную карусель, где тебя явно укачивает. И, честно, он этих чувств ещё и боялся, не имея просто возможности отпустить своё прошлое, которое преследует его теперь даже в кошмарах. Тот знает, что это глупо.

Знает, но Берхарда из объятий не выпускает.

***