Вереск в начале зимы

      В конце осени лес просыпался медленно, неохотно, старался укрыться пеленой тумана и провести в забытье еще минуту, две, пять, до самой весны. Холодное солнце безразлично озаряло алые папоротники. Глаштиг не любила холода и недовольно наморщила носик от порыва ветра.       Она не могла замерзнуть по-настоящему, но все равно неприятно. Скучно. Летом веселее, летом лес полон жизни, смеха, танцев, а осенью многие засыпают, прячутся под землей, в холмах или в деревьях. И так всю зиму.       Зима — время людей. Зимой они жгут костры на Йоль, просят богов о скором наступлении тепла, охотятся на животных, пытаются выжить. Для глаштиг выставляют на порог блюдечко молока, но и летом обычно выставляют. Они не жадные, а она, может, взамен присмотрит за их коровами или детьми, ей не трудно. Ей нравятся коровы и дети.       Глаштиг сонно потянулась, выбираясь из-под груды листьев. Моргнула — прямо перед ней сидел брауни, уставившись на нее круглыми глазами. В его лапках был горшочек, из которого поднимался сладкий пар.       — Ты так долго спишь, — проворчал он. — Я принес мед из последних осенних цветов, а ты спишь и теперь он почти остыл!       — Ой, — виновато сказала глаштиг. — Да ладно, он же еще горячий.       Брауни жил в доме знахаря, который никогда не забывал оставить ей молоко, и они знали друг друга… ей казалось, всегда. Она была всегда. Он был всегда, лес был всегда… а знахарь родился более семисот лун назад. Но и он был всегда.       Мед не остыл и на вкус был пряным, с ноткой горчинки, с пьянящей ноткой золотарника. Глаштиг с удовольствием его выпила, слизнув с губ сладкие капли. Из-за ствола старого дуба высунулась веселая рожица.       — Вот ты где! — сказал пикси. — А я тебя ищу! Люди из деревни в лес пошли последние грибы собирать! Пошли стащим их корзины?       Глаштиг вернула брауни горшочек и вскочила на ноги, цокнув копытцами. Люди ей нравились, она могла проводить домой заблудившегося ребенка, могла попросить тропинку стать ровнее для старого дровосека, могла принести беременной женщине нужные ей травы. Мужчин только любила меньше — они были шумные, носили железо и ругались. Хотя тот пастух, который играл на вистле, ее не злил. Может, и он пришел за грибами?       Пикси будто угадал ее мысли:       — С ними твой Алан, неужели не хочешь пошутить?       — Он не мой, — почему-то обиделась глаштиг.       Но пошутить хотела. Он бы смешно испугался. Она однажды утащила его вистл и он так забавно оглядывался по сторонам, недоумевая, куда делась флейта, которая только что лежала рядом, и так забавно вздрогнул, когда глаштиг заиграла ту же мелодию, что и он, прямо над его ухом. У нее получилось не так хорошо, но это было неважно. И все равно он тогда не выхватил нож, хотя глаштиг знала, что нож у него был. И на ту поляну приходить не перестал.       Летом она незаметно привела назад корову, которая отбилась от его стада и потом молоко этой коровы пахло цветами. Глаштиг пробовала, Алан всегда выставлял блюдце с молоком на порог.       — Завести его? — деловито предложил пикси.       — Сама заведу, — отмахнулась глаштиг. Поймала ветер, шепнула ему, топнула копытцем по земле, и тропинка под ногами Алана повела его совсем в другую сторону от прочих селян. Он не заметил. Люди такого не замечают.       Пикси взлетел вихрем, крикнул совой пастуху на ухо, но тот не выронил корзинку. Глаштиг притаилась за стволом ивы, сливаясь с ним и наблюдая через кружево голых ветвей. Может, правда красивый этот человек… волосы у него, как спелая ржаная солома, по лицу искорки-веснушки рассыпаны, глаза как мох зеленятся. Она бы его не утопила. Кузнеца утопила бы, кузнец сыпал в лесу проклятиями, а его — нет.       Ему, может, даже…       Глаштиг шагнула вперед, выходя из укрытия. Алан застыл, завороженно глядя на нее — она знала, что красивая, что красивее селянок. Длинные золотистые волосы, глаза не как мох — тоже зеленые, но как молодая трава, платье тоже зеленое, длинное, в пол, чтобы копытца спрятать.       Еще шаг вперед, и ее нос почти прижался к носу пастуха, так, что он инстинктивно отпрянул, но недалеко.       — Показать тебе, где грибы? — спросила глаштиг.       Он не закричал, не стал ругаться и не схватился за нож. Он смотрел на нее с восхищением и почти сразу ответил:       — Покажи.       — Не просто так, — глаштиг чуть склонила голову, осматривая его: сделка есть сделка, лес просто так ничего не дает. Алан до сих пор не боялся. Пикси застыл у него за спиной, но не стал снова кричать на ухо, подмигнул глаштиг и унесся в порыве ветра.       На губах пастуха заиграла улыбка.       — Хочешь, взамен я оставлю на камне у старого дуба молоко с медом?       — Нет, — глаштиг весело сверкнула глазами. — Взамен ты меня поцелуешь.       Когда-то она целовала кого-то. Много лун назад. Потом его вода унесла, и другого унесла, многих унесла. Она не помнила. Она жила вечно и каждый раз заново рождалась весной.              Алан не перестал улыбаться, но глаза потемнели. Он смотрел на нее внимательно, изучающе, если бы попытался крепко схватить — она бы свернула ему шею тут же, но он даже не дотронулся — только поднял руку и кончики пальцев замерли рядом с ее щекой, не касаясь.       — Это… лучше меда, — глухо сказал он.       — Так согласен? — глаштиг лукаво улыбнулась. Дождалась кивка и отпрянула назад, хотя и не ловили ее. — Идем, там целая поляна!       Схватив пастуха за руку, она потянула его за собой, легко перепрыгивая через валежник, вперед, через кусты лещины, и наконец — поляна меж холмов, укрытая от ветра, усыпанная ржавыми шляпками лисичек, крепкими боровиками и поздними рыжиками. Настоящая сокровищница грибов.       — Собирай! — махнула глаштиг рукой разрешающе-повелительно.       Медленно опустившись на землю, он принялся собирать — руками, так и не используя нож. Глаштиг остановилась у него за спиной, наблюдая.       — Вам нужно это на зиму? — заговорила она.       Алан не повернулся, продолжая укладывать в корзину лисички.       — Нужно, — ответил он. — Зиму нужно пережить.       — И грибы помогут?       — Не только грибы. Зерно, горох, бобы, ягоды, яблоки… капуста, репа, брюква, — размеренно перечислил Алан. — Свинью на Самайн забили — будет мясо… Грибы можно засолить и варить похлебку. Ты очень помогла, — он поднял на нее взгляд. Глаштиг почему-то порозовела.       — Я же не задаром.       — Все равно очень помогла, — Алан пожал плечами. — И за корову тебе спасибо.       — Как ты узнал? — удивилась глаштиг.       — У нее в хвост были вплетены цветы вереска, — улыбнулся он.       — А, — хихикнула она. — Ну да. Я подумала, это красиво.       — Красиво, — кивнул пастух. — Очень.       Он не стал собирать грибов больше, чем нужно, чтобы наполнить корзинку. Закончив, поднялся, оставил собранное на поваленном стволе и повернулся к ней. Глаштиг медленно приблизилась, глядя прямо в глаза. Был уговор поцеловать ее, и она ждала, когда же пастух наклонится к ней.       У него были теплые сухие губы. Он весь был теплым и пах дымом, но это был приятный запах. Глаштиг шагнула вперед, углубляя поцелуй, хватая его губы своими более жадно и нетерпеливо — так было лучше, и он ответил с тем же пылом, обхватив ладонями ее лицо.       Наконец глаштиг отстранилась, тихо засмеялась, отбросила за плечо мешающую прядь волос.       — На Йоль будете жечь костры? — поинтересовалась деловито.       Алан кивнул. Глаштиг было почти неловко от того, как он смотрел на нее — с изумлением и восхищением, с каким-то обожанием… но не как мельник на дочь пекаря, иначе. Скорее как на самую яркую звезду в зимнем небе.       — Будем, — сказал он. — Как всегда. Придешь?       Глаштиг заулыбалась.       — Конечно, я всегда прихожу. Как можно пропустить йольские костры? С вами праздновать веселее, чем с троллями, тролли противно хохочут и у них невкусный эль.       Он тоже засмеялся — у него был хороший мелодичный смех.       — Я ни разу тебя не видел. Но иногда… кажется, ветер пах вереском.       — Что ж, — глаштиг пожала плечами. — Теперь увидишь. Всем не покажусь, но как полночь пройдет и луна коснется края холмов, приходи к тому дубу, где молоко обещал оставить.       — И принести тебе нашего эля? — Алан продолжал улыбаться.       — Да, и сыграешь мне на вистле новую песню?       — Конечно, — он протянул ей руку. — Я буду ждать.       Глаштиг протянула руку в ответ, и он обхватил ее ладонь. Когда наклонился забрать корзинку с грибами — ее уже не было.       Только ветер пах вереском, который не мог цвести поздней осенью.