lurid milieu

      Пахнет смертью. Кого-то убили.       Сынмин подскакивает на кровати от чьего-то истошного крика и быстро оглядывается, проверяя, один ли он в комнате, или где-то рядом затаился Гость. Тяжёлое дыхание отдаётся в ушах пульсацией и сушит горло. Лоб взмокает, а в голове церковным колоколом бьёт осознание.       Дома нет Гостей.       Хотя…       Сынмин спрыгивает с кровати, забывая про ежедневный просмотр телевизора, хватает лежавшее под боком ружьё и выбегает из комнаты. Крик звенел из гостиной. Сердце заходится в бешеном ритме, грозясь в любую секунду выплеснуться наружу вместе со вчерашним скудным ужином. Сжимающие ружьё руки коченеют, хоть в доме и стоит нестерпимая жара.       Ручка двери дёргается и открывает Сынмину вид на чудовищное зрелище, от которого в глазах начинает темнеть, а ноги моментально становятся настолько слабыми, что едва в силах удержать тело.       Посреди комнаты стоит несколько мусорных мешков, которые никогда ещё не приносили столько страха и беспокойства, как сейчас. Одна из сестёр-близнецов вцепилась в кресло, истошно крича и указывая пальцем куда-то в угол между диваном и шкафом. Сынмин с ужасом переводит взгляд туда и чувствует, как его внутренности завязываются в тугой узел и трещат, грозясь разорваться.       В углу сидит Хёнджун.       Он обхватил руками колени и похоронил голову в созданном укромном месте. Его трясёт, как при сильнейшем морозе, слышны редкие всхлипывания.       Он, кажется, даже не слышал, как Сынмин вошёл.       Когда шаги приближаются к нему, Хёнджун всё же поднимает голову, открывая Сынмину своё залитое слезами лицо с ещё более покрасневшими глазами, рубиновым носом и покрытым испариной лбом. Эта болезненная красота завораживала, пронзая сердце сотней острейших ножей.       Сынмин не может описать словами то, что сейчас происходит внутри него. Он тонет, умирает, возрождается, взрывается, размазываясь органами по старым обоям. Он хочет рыдать, да так громко, чтобы сорвать голос и лишить себя возможности говорить навсегда, хочет трясти Хёнджуна за плечи, крича на него до хрипоты.       Он же обещал.       Он клялся, что не такой, что никогда не убил бы человека, даже несмотря на то, что он Гость.       Гость.       Гость.       И как у Сынмина вообще ума хватило поверить Гостю?       — С… Сынмин! — Хёнджун оживляется, вмиг меняет позу, падая перед Сынмином на колени, обхватывает руками его ноги, прижимаясь к коленям щекой. — Прошу… прошу, прости меня, я не… я не хотел!       Сынмин не двигается. В горле что-то застревает, мешая говорить. Ему так хочется успокоить его, сказать, что это мелочи, дать шанс, зарыться пальцами в его растрёпанные волосы, оставить на сухих губах горячий поцелуй со вкусом земли и кофе, обнять, оставить, согреть, спасти, защитить.       Но он не может рисковать людьми. Не может рисковать собой.       Хёнджун — Гость. Он опасен. Он убьёт. Он уже убивает.       — Хёнджун, — сквозь зубы цедит Сынмин, чувствуя, что ещё мгновение — и его вывернет на пол прямо рядом с мусорными пакетами.       — Я не хотел! Я надеялся, что смогу сдержаться! М-мне правда очень-очень жаль! Ты… ты же веришь мне? — он снова поднимает голову, врезаясь своим взглядом в потерянные глаза Сынмина, и тому становится ещё хуже.       — М… мне нужно тебя проверить… — сглатывает слюну, протягивая Хёнджуну руку, чтобы он встал на ноги.       Сынмин знает, что сейчас увидит, эта проверка ни к чёрту не нужна. Однако в глубине уже понемногу начинающей гнить души дрожит огонёк надежды — вдруг в тот раз ему просто показалось, и Хёнджун на самом деле человек?       — Что ты хочешь проверить? — Хёнджун делает глубокий вдох, но срывается на всхлип и снова пускает по мокрой, кажущейся фарфоровой, щеке несколько слёз.       — Зубы.       Белые.       Чёрт, они идеально белые.       — Руки. Покажи руки.       Ногтей нет. Они вырваны с мясом, кое-где продолжает струиться кровь. Ближе к большому пальцу алеет раздражение, которое Хёнджун часто чесал, а Сынмин давал ему мазь, надеясь, что скоро всё пройдёт.       — Ты вы… выстрелишь?       Ответом служит характерный «щёлк» перезарядки ружья. Руки Сынмина дрожат. Кажется, он попадёт не с первого раза.       — Прости меня, — шепчет он, всё же срываясь на слёзы. Хёнджун выглядит настолько невинным, испуганным и беззащитным — и не скажешь, что этой ночью он убил человека.       — Ничего.       Сынмин готов выстрелить себе в голову.       Губы Хёнджуна расползаются в кроткой улыбке. Ранки разрываются, начиная кровоточить, а слёзы попадают в них, удваивая солёность.       — Давай, нажимай на курок. Я буду рад умереть от твоих рук.       — Я… — Сынмин безудержно плачет, не в силах сделать выстрел, что ещё вчера вылетал из дула так легко. — Я тебя…       — Я тоже… я тоже тебя люблю.       Хёнджун подходит ближе, упирается лбом прямо в дуло, внезапно берёт ладонь Сынмина в свою и перецеловывает каждую костяшку, каждую фалангу, оставляя на ниж кроваво-мокрый след. И закрывает глаза, будто бы подавая знак готовности.       Выстрел.