Ода балкону

«Приветствую тебя, балкон - свидетель всех ночей бессонных» Антон, опираясь на раму открытого окна, смотрел вдаль, где огни Москвы сливались в хаотичную мозаику. Ночью этот город казался другим миром. Пальцы слегка постукивали по холодному подоконнику, а мысли, как всегда, были где-то далеко. Но присутствие Максима ощущалось всем телом. Не было между ними расстояния в этой тесноте, — даже стоя по разные стенам, они могли ощущать тепло друг друга. «В уединении с тобой я одиночества не чую», промелькнуло в голове Антона. Шагин затянулся сигаретой, дым медленно растворялся в воздухе. — А ты в курсе, что ты чертовски красив? Скоро с ума сведешь меня,—разрезал тишину голос Матвеева, в котором ясно чувствовались нотки нетерпения. Антон обернулся, ухмыльнувшись. — А что я такого делаю? — Он нарочно медленно выдохнул дым, следя, как взгляд Максима скользит по его телу. Матвеев шагнул вперёд, прижимая его спиной прямо к стеклу. Жалюзи не были опущены, но разве может это волновать человека в порыве чувств? — Всё, — прошептал он, впиваясь губами в тонкие губы Шагина, чувствуя, как тот вздрагивает. И тянет, тянет ближе, еще и еще, губами по подбородку, скулам, опять по горячим приоткрытым губам, ладонями по талии, бедрам, кожей к коже. Макс Антона любит. Так любит, что всего трясет. Раз, два, три, четыре — стучало сердце. Антон закрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг него сужается до этого балкона, до этого момента, до Максима—его любимого М.М. Да, да, подумал Антон, разве догадались бы люди, что под «М.М.» скрывается имя Максима Матвеева, которого он так горячо, скрывая этот факт ото всех, любит? Руки Матвеева скользнули вниз, заставляя Антона выдохнуть тихий стон, когда пальцы впились в его бёдра. Их одежда теперь валялась на полу, сброшенная в спешке. Антон провёл рукой по торсу Максима, наслаждаясь тем, как мускулы напрягаются под его пальцами. Ничто не могло отвлечь его от этого — от Максима, который сейчас прикусил губу, когда Антон намеренно замедлился. Матвеев трется: медленно, жарко, жадно — бедрами, и ловит чужое всхлипывающее «Макс» своим языком. Ничего лучше не говорить, когда они оба словно обнаженные нервы, оголенные провода, нужно только дышать друг другом и ещё кожа к коже обязательно. Город сиял ночными фонарями, но здесь, в этом маленьком пространстве между телами, было своё пекло. Руки Антона впились в плечи Максима, ногти оставляли красные полосы. Он хотел больше, хотел, чтобы это медленное, невыносимое томление наконец разорвалось и вспыхнуло новым жаром. Матвеев опустился на пол перед Шагиным на колени. Откинув волосы с лица, он поднял взгляд, устремив взор на лицо Антона. «Это, конечно, не саксофон….». Ох, не вовремя мысль пришла. Главный стиляга всея Руси еле сдержал смешок,—неуместно. Да и Макс еще вдруг примет на свой счет. Медлить Матвеев не собирался, да и не стал. Сразу взял головку в рот, обводя горячим языком. Придерживает одной рукой у основания, а другую сжимает на ягодице, играется, втягивает щёки для дополнительного давления, и делает всё чертовски медленно. Шагин прикрыл глаза, запуская пальцы в чужие волосы. Глаза непроизвольно закатываются, из губ вырывается стон. Макс берёт глубже. Двигается быстро и умело и лишь улыбается, беря уже почти до основания, так как всю длину взять не может в силу размера. Начинает сразу двигаться довольно быстро, загоняет за щёку, вновь втягивает щёки, иногда приостанавливается, как бы играя, проводит ногтями по низу чужого живота, умело работая и языком. А стоны Антона становились всё громче и развратнее. Он сам толкался в чужой рот, переместив руки к шее и поглаживая уже ту. Еще пару минут и у Матвеева сводит челюсть. Шея затекла, скулы болят. Макс выпускает орган из горячего плена, оставляя тонкую ниточку слюны от нижней губы до головки. Вдруг слышит над собой тихое «Макс». Поднимает голову и взору предстает прекрасный Антон. Мокрый, горячий, с чуть приоткрытыми губами и дрожащий от нетерпения и желания продолжать, не останавливаясь. Они улыбаются друг другу. Щеки обоих горят, по подбородку Матвеева стекает слюна, которую Антон нежно убирает большим пальцем. И, господи-боже-мой, как же пошло и развратно выглядит эта сцена, как же горячо это ощущается. Они не замечали, как Москва шумела внизу, не видели ничего, кроме друг друга. Только жар кожи, прерывистое дыхание и нарастающее желание, которое уже невозможно было сдержать. Матвеев берет смазку, спрятанную за книгами, садится на уже многое повидавшее кресло, успев передвинуть его к окну. Антон садится на бедра Макса, поставив ноги по бокам от ног Матвеева, берет из рук смазку и обильно наносит на его член. Привстает. Медленно опускается, в блаженстве прикрыв глаза. Отталкивается от бедер Макса, держится за его плечи, стонет. Колени дрожат он напряжения, но он не хочет останавливаться. Затем он на пробу увеличил амплитуду: медленно поднялся вверх и резким, быстрым движением опустился до упора. Они остановились на секунду, чтобы отдышаться, но желание не угасало. Макс продается бедрами вверх, толкается — и в глазах темнеет. Личная…. персональная Вселенная, блять. У Матвеева капли на ресницах, и Антон что-то сдавленно и неразборчиво стонет и бедрами двигает, чтобы всего Макса — в себя. В себе. Горячее, рваное дыхание опаляет шею. Черт, да. «Потом» для Матвеева не существует, пока они влепляются друг в друга телами и пока Антон вот так выгибается на нем и крупно, жарко вздрагивает на каждом толчке. Никаких «продержаться подольше», никаких мыслей о ракурсе, позе, растрепавшихся волосах, Макс вгоняет член до до хлюпающего мокрого шлепка, и чувствует, как Антон сжимается сильнее, чаще, как ему тоже нужно, прямо сейчас… Они занимались сексом именно ночью не потому, что стеснялись или боялись. Наоборот, при свете дня они могли бы наблюдать за каждой эмоцией, за каждым дрожанием ресниц, за каждым вздохом, что вырывался из груди любимого. Но ночной полумрак добавлял свою, неповторимую долю эротики. Он стирал границы, делал прикосновения более острыми, а ощущения – более глубокими. Антону было удобно на своем московском балконе. Простор позволял им экспериментировать, исследовать друг друга с новой силой. Они могли расположиться на прохладном полу, сплетаясь в позе, которая, казалось бы, была банальной, но в их исполнении обретала чувственность. Даже если спина Антона потом и напомнит о себе легкой болью, эти ощущения, эти моменты единения, запоминались надолго. Иногда Максим, сидя в кресле, жадно проходил руками по всему телу Антона, пока тот подпрыгивал и покачивался на нем, словно на волнах страсти. В такие моменты мир сужался до их двоих, до ритма их дыхания, до пульсации крови в жилах. Но самым рискованным для Антона было прижиматься к окну, когда Максим входил сзади, трахая его со всем жаром, с той первобытной силой, что рождалась в ночной тишине. Или же, прилипнув к стеклу мокрой от пота спиной, чувствовать, как Макс медленно и мучительно пытал его, сидя перед ним на коленях, заставляя тело Антона изгибаться в немом экстазе. Да, почти всю Камасутру они перепробовали на этом балконе. Каждый раз это было новое открытие, новое путешествие в глубины их страсти. Ночной воздух, звезды, городские огни – все это становилось частью их интимного мира, делая каждую ночь на балконе незабываемой. Здесь, в полумраке, они находили не только физическое удовольствие, но и глубокое, почти мистическое единение, которое связывало их души так же крепко, как и их тела И сейчас Шагин закрыл глаза, словив ритм, который заставлял его тело дрожать. Город внизу был лишь шумом, а они — центром вселенной. Только балкон стал свидетелем их страсти, их желания, которое, казалось, не знало границ. Только балкон стал свидетелем их любви. «И я любить тебя не перестану»